Она опустила голову к малышу.
Плечи её дрогнули.
— Ась, ну, не плачь, — заторопился он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Его усыновят, обязательно найдутся люди… Хороший же мальчик, здоровый, молодые какие-нибудь пары…
Плечи тряслись сильнее.
— Ась. Ну Ася. Ну послушай, это же серьёзное дело, это не…
— Ты не понимаешь, — всхлипнула она.
— Чего не понимаю?
— Ты не знаешь.
— Чего не знаю, Ась? Скажи мне.
Она долго молчала. Малыш на её руках посапывал, причмокивал, жил свою маленькую, только начавшуюся жизнь. Ася смотрела в его лицо. И Николай видел — она собирается с духом. Что-то в ней собирается, что-то копилось всё это время, и сейчас выйдет.
— Врач мне сказал, — произнесла она наконец, не поднимая головы. Голос был совсем тихий, почти неслышный. — что детей больше я не смогу иметь. После родов осложнение, Коль. Он сказал, что у меня больше… что детей больше не будет.
Тишина.
Николай не сразу понял. А потом понял — и просто сел на стул у стены. Ноги сами согнулись, и он сел, и некоторое время просто смотрел в пол — в линолеум больничный, серый, затёртый многими ногами.
Он сидел молча так долго, что Ася уже перестала плакать. Только смотрела на него исподлобья — тревожно, виновато, будто это она была виновата в словах врача, в этой палате, в январе за окном.
Николай медленно потёр ладонями лицо.
— То есть… всё? — хрипло спросил он. — Совсем?
Она кивнула.
— Они ещё будут обследовать, но… врач сказал — шанс мизерный. Почти никакой.
Он встал, прошёлся по палате. Тесно ему стало. Душно. Всё внутри будто не помещалось в человеке.
Дочь. Последний ребёнок. И этот мальчишка в больничной кювете, которого вытащили из мусоропровода.
Николай снова подошёл к нему.
Мальчик спал. Спокойно. Доверчиво.
«Как получится», — вспомнил Николай слова жены.
Он вдруг очень ясно представил это «как получится». Казённые стены. Воспитательницы на сменах. Чужие руки. Чужие лица. Детский дом, где никто не знает, что он любит спать на правом боку и смешно морщит нос во сне.
И ещё представил другое.
Себя — лет через десять.
Как он сидит на кухне после смены, пьёт чай, а где-то в голове всё время свербит мысль: был мальчишка. Маленький. Живой. Свой — не свой, а всё равно… был. И он тогда отвернулся.
От этой мысли стало не по себе.
— Коль, — осторожно позвала Ася. — Ты только не сердись на меня. Я просто… я как его увидела… не смогла. Понимаешь? Не смогла.
Он обернулся резко:
— Да на кого я сержусь-то?
Голос вышел грубее, чем хотел.
Девочка у неё на руках вздрогнула и запищала.
— Тихо-тихо-тихо… — сразу зашептала Ася.
Николай выругался себе под нос и отошёл к окну.
За стеклом дворник лениво сгребал снег. Медленно, без злости. Январь жил своей жизнью.
— Нам квартиру кто расширит? — вдруг глухо сказал Николай. — У нас двушка. Мать моя ещё приходит. Денег — сам знаешь. Я на заводе, ты в библиотеке… Это же не кота подобрать.
— Я знаю, — быстро сказала Ася. — Я всё знаю. Я не давлю. Просто… просто подумай.
Он молчал.
А потом вдруг спросил:
— А имя кто дал?
— Медсёстры. Пока документы оформляли. Ванечка и Ванечка.
— Иван Николаевич, значит, — машинально буркнул он.
И тут же замер.
Ася подняла на него глаза.
И оба всё поняли раньше, чем кто-то успел что-то сказать.
— Коля…
— Не начинай пока, — быстро перебил он и тяжело выдохнул. — Не начинай, Ась. Дай подумать.
Думал он недолго.
Вернее, ему казалось, что долго. Всю ночь ворочался. Курил на кухне. Ходил к окну. Лежал, глядя в потолок.
А под утро вдруг вспомнил одну вещь, про которую не думал много лет.
Ему было семь.
Отец тогда сильно пил после сокращения. Мать работала в две смены. И однажды зимой Николай потерялся — засмотрелся на витрину с игрушечными поездами и отстал от матери.
Он помнил тот ужас.
Чужие люди. Огромный город. Темнота. Снег. И чувство, что ты никому не нужен.
Его тогда привёл домой какой-то старик в ватнике. Просто взял за руку и не бросил.
Николай до сих пор помнил тепло этой огромной шершавой ладони.
Утром он снова пришёл в роддом.
Ася сидела на кровати бледная, невыспавшаяся. Сразу поняла всё по его лицу — и замерла.
— Только давай без этих твоих слёз, — предупредил он с порога хрипло. — А то я сейчас сам зареву к чёртовой матери.
Она закрыла рот ладонью.
— Значит так, — продолжил Николай, снимая шапку. — Если берём — то навсегда. Без «ой, не справимся». Без истерик потом. Я чужих детей брать не умею. Значит, будет свой. Поняла?
Ася уже плакала.
Тихо. Счастливо.
— И ещё, — буркнул он, подходя к кювету. — Если он вырастет и окажется футболистом — это всё, конечно, хорошо… но на завод я его всё равно сначала свожу.
— Господи, Коля…
Он осторожно взял мальчика на руки.
Первый раз.
Неловко, страшно — будто ему вручили не ребёнка, а что-то хрупкое, от чего теперь зависит вся его жизнь.
Ванечка завозился, сморщил нос… и вдруг крепко ухватил Николая за палец.
Мужчина замер.
Маленькие пальцы были горячими. Живыми.
И в этот момент Николай вдруг понял одну простую вещь — никакой он уже не чужой.
Совсем.
Через восемнадцать лет Иван Николаевич Белов стоял на сцене городского Дома культуры в чёрном выпускном костюме и держал в руках золотую медаль.
Высокий. Курносый. Серьёзный.
Копия Николая.
— Пап, ты чего? — тихо спросила рядом дочь, заметив, как отец вдруг отвернулся и быстро провёл ладонью по глазам.
Николай кашлянул.
— Пыль попала.
— В актовом зале?
— Очень пыльный зал, — сурово ответил он.
А потом снова посмотрел на сына.
И вдруг вспомнил январское утро, белую палату, снег за окном и крошечного мальчика из мусоропровода, которого когда-то назвали «ничей».
Николай медленно покачал головой.
Нет.
Ошиблись тогда медсёстры.
Не ничей.
Его.

Cam.