… Миша ушел на Пасху. Тамара сидела на кровати, подтянув коленки к груди и обняв ноги, будто пыталась удержать те невидимые нити, что ещё были между ней и Мишей.

Но нет. Не было.

— Ты к кому–то или просто так? — тихо спросила она. — Может быть, хотя бы погуляем напоследок? Пасха же… И погода такая хорошая…

Она тоскливо посмотрела на мужа, тот отмахнулся.

— Некогда, Тома. Ой, ну вот только не начинай. Надоело мне, понимаешь? Надоело. И вообще, какая разница, куда я ухожу?! Мы взрослые люди, давай как–то интеллигентно решим все вопросы!

Решили. Миша интеллигентно перечислил бывшей жене на счет кое–какие деньги, она же не стала претендовать на машину, да и зачем она ей, если водить не умеет…

Кроме торшера Михаил забрал из бывшего супружеского гнезда пару стульев, фарфоровый чайник с розами на пузатом боку, высокие фужеры под шампанское и дрель. Хотел ещё взять кофеварку, да махнул рукой, мол, оставил Томе с барского плеча.

Одним словом, расстались тихо, мирно. Соседи наблюдали уход торшера и Миши из окошек, зевали и садились завтракать…

…Прошёл год с тех пор, как они расстались. И вот опять Пасха. И дело даже не в дате, которая совершенно другая, а в воспоминаниях.

В день ухода Миши Тамара одна сидела на кухне и, заварив себе крепкого, до горечи, чая, ела кусочек кулича. Даже в церковь тогда не пошла, хотя любила этот радостный звон колоколов, нарядные одежды служителе. Сам воздух в их небольшой церковке становился каким–то особенным, пропитывался ванилью и сливочным кремом. Всем подругам Тома сказала, что она просто приболела, поэтому приезжать не стоит. Так и просидела одна.

От крепкого чая потом не спалось, Тома долго стояла на балконе, пробовала курить, потому что Миша забыл на столике свои сигареты, но так и не получилось, только закашлялась…

Год назад пасхальное воскресенье было ярким, звенящим, солнечным, а сегодня вообще пасмурно, обещали дожди и похолодание.

Попугайчик в клетке наблюдал, как хозяйка не спеша оделась, села перед зеркалом, подкрасила глаза, собрала в красивую прическу волосы.

Тома собиралась выйти. Ну не сидеть же бирючкой только потому, что Миша год назад от неё ушел! Заставила себя, накинула плащик, повязала на голову платок и, кивая соседям, пошла по двору.

— Христос Воскресе, Томочка! — улыбнулась ей соседка, Ирина Андреевна. — В церковь? А я попозже, сейчас внуки прикатят, все вместе пойдем! — сообщила она.

Тамара кивнула. Внуки — это хорошо. И хорошо, что «прикатят», навестят, и что будет им весело даже в такой пасмурный день. На улице пахло мокрыми прошлогодними листьями, бензином и шампунем. По тротуару и мостовой текли реки пенистой воды, которая щедро лилась из шланга трактора с большой бочкой.

Тома осторожно переступила через лужу в своих замшевых туфельках, но всё же покачнулась, чуть промочила ногу.

Тракторист посигналил ей, весело помахал. Тома рассеянно кивнула ему, вышла за ворота.

На улице было ещё мало народа, в кафе напротив сидели парочки, мило держались за руки, какой–то мужчина вел на поводке таксу. Та всё норовила кинуться в сторону, но хозяин не разрешал, подтаскивал собаку к себе.

— Не укусит! Идите смело! — то и дело говорил он прохожим.

Тома боялась собак, поэтому на всякий случай перешла на другую сторону улицы. Такса разочарованно вздохнула и пошла наконец рядом с ногами своего владельца…

Женщина завернула за угол, прошла вдоль высокого кованного забора к распахнутым настежь воротам, поправила на голове платок, перекрестилась.

Креститься её учила бабушка.

«Делай это неспешно, детка, с душой. Не просто пальцами, а со значением! Может, Богу и не надо, как некоторые говорят, но я думаю, это нам, людям, полезно, чтобы на минутку сосредоточиться, подумать!»

Тома остановилась, подняла голову вверх и посмотрела на купола. Сегодня они не горели ослепительно золотым огнем, а были сдержанно торжественны, спокойны. Но тут зазвонили колокола, брызнул из–за тучи луч солнца, рассыпался на маковке церкви искорками, Тома даже зажмурилась, как это было красиво. Словно бенгальский огонек.

Но холодный ветер погнал по небу облака, солнце опять спряталось, стал накрапывать дождь.

Тамара пошла к высокому церковному крыльцу, поднялась, вошла внутрь, встала в уголке.

Полумрак, потрескивают тонкие, светящиеся воском свечи, под сводом пересекаются бледные канатики света, исходящего из маленьких окошек.

Томе не радостно. Она и пришла–то сюда просто так, по привычке. Образы с икон смотрят на неё строго, как будто даже хмурятся.

«Постою немного и пойду. Не празднуется что–то…» — рассердилась сама на себя женщина.

И тут кто–то задел Томочкино плечо. Она повернула голову.

— Простите! — сказал басом мужчина в строгом черном костюме. — Извините. С праздником вас…

Он как будто растерялся и от этого нахмурился.

— И вас. Куличи сегодня уже не светят, — кивнула на пакет в руках мужчины Тамара. — Но это не страшно, бабушка говорила, что на Пасху всё равно можно принести.

— Да? Я, признаться, в этом ничего не понимаю, вырос в военном городке, мои родители были… Ну… Далекие от церкви люди. Меня Игорем зовут, — зачем–то добавил он.

— Тамара, — кивнула женщина. — Мои мама с отцом тоже… А вот бабушка верила. И меня научила.

— Я жил у бабушки всего один раз. На Пасху она тоже водила меня в храм. Но мне было–то лет пять, я ничего не запомнил. И думал, что мне это не надо. А вот теперь бабушки нет, месяц назад это случилось… И я шёл мимо церкви сегодня, у бабушки тут квартира недалеко, она любила куличи, я купил, не знаю, зачем… И заглянул в церковь.

Тамара слушала его, а сама разглядывала иконы. Игорь же смотрел на её профиль, тонкий, красивый, в обрамлении светло–голубого платка, на опушенные густыми ресницами глаза, на по–детски пухлые губы.

Женщина смутилась.

— Здесь красиво. Года четыре назад делали реставрацию, восстановили фрески на своде. Иконы тоже удивительные. Живые как будто, — Тома улыбнулась. — Извините, вам это, наверное, кажется смешным?

— Нет. Я, правда, ничего не понимаю в живописи, тем более в церковной, но… — замотал головой Игорь.

Стоящие впереди старушки обернулись, шикнули на его бас.

— Извините! — хотел сказать Игорь тихо, но получилось опять не так. — Ну голос у меня такой… Даже в школе ругали за это.

Тамара опять улыбнулась.

— Пойдемте, я вам тут всё покажу, — предложила она.

Они медленно бродили по храму, Тома рассказывала об иконах, то просила Игоря посмотреть на них сбоку, то издалека, то, наоборот, приблизиться.

— Они, эти лики, всегда разные! Сегодня грустные, — пожала Тома плечами. — Хотя праздник.

— Нисколько они не грустные. Просто строгие. А вот вы… У вас что–то случилось? — Игорь опять басил, и старушки опять шикнули, закатили глаза.

— Нет. Нет, всё хорошо. Вам показалось. — Тамара покраснела. Не хватало ещё совершенно чужому мужчине рассказывать о том, что Миша, её муж, ушел на Пасху.

— Хорошо, будем считать, что показалось. Хотя вы обманываете. Тогда… Тогда, может быть, если вы не спешите, выйдем отсюда и выпьем по чашке кофе? Простите, если это покажется вам назойливостью, но я думаю, так будет лучше. Иначе эти достойнейшие прихожанки просто вытолкают меня сами. — Игорь покосился на бабулечек.

Те отчего–то заулыбались ему, одна даже подмигнула.

— Нет, кофе я не хочу. Можно просто пройтись. За церковью есть небольшой сад. Конечно, сейчас ещё ничего не цветет и прохладно, но всё равно…

Они вышли, Игорь подал Тамаре руку, решив, что она сама со ступенек не спустится.

Тома оперлась на его ладонь, сильную, очень мягкую, и тут сзади кто–то споткнулся о приступочку у двери. Этот стук Тома знала очень хорошо. Так бабушка, выходя, всегда спотыкалась и ударяла тросточкой о деревяшку. Надо же…

Тамара обернулась, вглядываясь в темноту прохода, но, конечно, никого там не было. Показалось…

В садике потихоньку зацветала вишня, по земле рассыпался ковер из желтых, синих, фиолетовых первоцветов, самый смелый тюльпан гордо вскинул головку и показал бокальчик темно–красного цветка.

Тамара вдруг рассказала Игорю про бабушку, про то, как та любила этот садик, вон ту лавочку, всегда сидела тут, уставшая после прогулки.

— А хотите кулич? Ну, если кофе вы не хотите, то, может быть… — Игорь зашуршал пакетом, вынул небольшой, завернутый в красивую бумагу куличик. — А чай я сейчас принесу. Там же продают? Я видел…

Пока Тамара растерянно держала кулич, он сбегал за стаканчиками с малиновым чаем, поставил их на столик, разложил салфетки. Дождь перестал, стало мягче, погода как будто разгулялась, сама обрадовалась наконец, заулыбалась, растянув небо в улыбке. И облака куда–то подевались, выпустив наружу канареечное, яркое солнце.

… Они отламывали от куличка кусочки прямо руками, сыпалась на подол Томиного платья глазурь, крошки шоколада, но её это не смущало. И малиновый чай был удивительно вкусный, сладкий, пахнущий летом.

Миша никогда вот так с ней не сидел. Он водил Томочку в ресторан, долго изучал там меню, кусал губы, хмурился, звал официанта, расспрашивал того про блюда, вздыхал. И каждый раз потом ругался, что вышло дорого, и лучше был ели дома.

С Игорем было легко и просто, он рассказывал о том, как баба Нина учила его, пятилетнего, доить корову в деревне, куда приехали к кому–то в гости, как гонял его по двору петух Петенька, а большущий лохматый пес Трезор так и норовил положить свои мокрые от росы передние лапы на мальчишеские плечи и облизать меленького гостя своим шершавым языком.

— А я боюсь собак! — сообщила Тома.

— И зря. Трезор очень хороший был. Его бы вы не испугались. Подождите, вам же руки надо помыть. Сейчас! Я воды принесу.

Игорь опять убежал, а Тома почувствовала вдруг, как кто–то опустился радом с ней на лавочку.

— Христос Воскресе, бабуля, — тихо сказала женщина, зажмурилась, открыла глаза.

Бабушка ничего не ответила, но как будто обняла внучку за плечи, стало тепло и радостно.

Пришел Игорь, стал, как маленькой, вытирать Томе ладошки, приговаривая, что она «заляпалась», Томка удивленно смотрела на него, ей стало весело, как в детстве, что–то шевельнулось в памяти, но тут же упорхнуло испуганным воробышком…

Потом выяснится, что бабушки Игоря и Томочки хорошо знали друг друга, дружили, вместе иногда ходили девчонками купаться в Сосновый бор. И Игоря тома уже видела. Бабушка Нина и баба Аня, Томочкина бабуля, стояли тогда в очереди у булочной за хлебом, свежим, только–только привезли. Тамара крутилась рядом, Игорёк следил за ней взглядом, прячась за бабушкины руки, потом высунулся, зачем–то показал язык. Томка погрозила ему пальцем, а потом забыла об этом мальчишке. До поры до времени…

… — Ну как тут не верить в чудеса! — с гордостью говорил Игорь, когда знакомил свою невесту Тому с друзьями. И рассказывал, как случайно забрел в церковь, натолкнулся на Томочку, и всё, влюбился.

И ни на одну Пасху Тамара больше не грустила. Некогда было. У них с Игорем двое детей, мальчишки, и большой пёс Трезор. Какая уж тут тоска!

Попугай Кеша до сих пор не поймет, откуда хозяйка притащила этого высоченного, басовитого мужчину, и почему они теперь живут все вместе, да ещё потом принесли откуда–то детей.

Кеша всё норовит поглядеть на улицу через окошко, что же там за такой мир, откуда приходит счастье, а синицы дразнят его и смеются. Кеша старается не обращать на них внимания. Всё же он интеллигентный попугай, вот, при семье живет, на полном довольствии. Солидно!..

Автор: Зюзинские истории