Смех Юли оборвался. Она откинулась на спинку стула, и её лицо стало вдруг взрослым, усталым, таким, каким оно было после долгих бессонных ночей.

-Да, – ответила она тихо и очень чётко. – Сказала. В тот же день, когда мы… Ну, признались друг другу.

-И что он? – голос Лены дрогнул.

Юля пожала плечами, но в этом жесте была небрежная бравада.

-Сказал, что это ничего не меняет. Что у него тётя с диабетом живёт, и тоже всё время следить за собой должна.

Рома не понимал. Он не видел ночных приступов, паники в глазах матери. Он видел только вспышку – яркую, ослепительную, короткую.

-Он хороший, – выдохнула Лена, потому что нужно было что-то сказать.

-Лучший, – поправила Юля, и её взгляд снова стал мечтательным. – Знаешь, я иногда думаю: может, это и к лучшему, что так? Что времени мало. Не успеем надоесть друг другу, не успеет всё стать обыденным. Останется только чистое счастье.

Лена смотрела на сестру и видела, что та верит в эту страшную, прекрасную сказку всем своим израненным сердцем. Она позволила сестре украсть у неё не только мальчика, но и собственное лето, свои шестнадцать лет, первую любовь потому, что иначе бы сестра не испытала всего этого.

Лена подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение – на здоровый румянец, на ясные глаза, на губы, которые не синели от нехватки воздуха. И впервые в жизни ей захотелось стать слабее. Захотелось, чтобы в её груди тоже жила синица, как они в детстве называли Юлин кашель. Чтобы кто-нибудь смотрел на неё и говорил: это ничего не меняет. Чтобы её любовь тоже была особенной, обречённой и прекрасной, а не тихой, невысказанной и никому не нужной.

Запах больницы был слишком хорошо знаком Лене. Но в этот раз он был гуще, тяжелее. Юля попала в реанимацию. В очередной раз. К ней не пускали, но Лена всё равно приходила с мамой, чтобы услышать уклончивые ответы лечащего врача. А потом шла гулять одна, в глубине души надеясь встретить Рому.

-Лена!

Она вздрогнула. Рома стоял перед ней. Один, без Эмбер, в мятом худи. Он выглядел потерянным и злым. Не расстроенным – именно злым. Его чёлка, давно отросшая, почти полностью скрывала глаза.

-Где Юля? – спросил он прямо, без приветствия. – Она три дня не выходит на связь. Телефон выключен. Звоню в домофон – никто не открывает. Что происходит?

Лена смотрела на него, и слова застревали в горле комом. Как сказать? С чего начать?

-Она в больнице, – наконец выдохнула она. – У неё осложнение.

-Какое ещё осложнение? От астмы?

Лена подняла на него глаза.

-У неё не астма, Рома. У неё муковисцидоз. Это генетическое. Неизлечимое.

Она произнесла это слово – «неизлечимое» – как приговор, который давно выучила наизусть. Видела, как оно ударяет в него, как сначала не доходит, а потом медленно меняет его лицо. Злость сменилась недоумением, потом недоверием, а потом – леденящим ужасом.

-Что?.. Ты… Она говорила… Она сказала, что у неё астма! Что просто нужно таблетки пить, и всё! Она не говорила…

Рома отступил на шаг. Он провёл руками по лицу, словно стирая с него все чувства.

-А ты? – его голос сорвался на крик. – Почему ты мне ничего не сказала?

-Я хотела, чтобы она была счастлива! – крикнула Лена в ответ.

Слёзы, наконец, хлынули из глаз, горячие и бессильные. Она начала рассказывать Роме про то, что всё было под контролем и что все они верили, что Юля будет жить ещё очень долго. Никто не думал, что случится этот рецидив. И что все они просто хотели, чтобы Юля была счастлив.

Рома выслушал Лену молча. А потом закричал:

-А мои чувства кого-то интересуют? – в его крике слышалась непереносимая боль. – Мне нравились вы обе. Ты – спокойная, добрая, настоящая. Она как фейерверк, опасная и красивая. А потом ты внезапно «заболела». Как всегда, уступила ей! И я разозлился на тебя. Потому что ты даже не попыталась бороться! Просто сдалась!

Лена стояла, словно парализованная. Его слова били прямо в самое больное, в ту правду, которую она сама от себя прятала.

-А теперь… – голос Ромы снова надломился. – А теперь получается, что я влюбился в девушку, которая скоро умрёт. И я не могу так. Понимаешь? Не могу. Я…

Он замолчал, отвернулся. Плечи его напряглись.

-У меня мама год назад умерла. От рака. Я всё это уже проходил. Очереди к врачам, больницы, надежда, а потом… Конец. Я только-только начал дышать. А теперь снова та же ложь «всё под контролем». Я так не могу.

Он больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл прочь, даже не оглянувшись. Его силуэт быстро растворился в вечерних сумерках.

Лена осталась одна. Ветер пронизывал насквозь. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Он обвинял её. Не Юлю, которая солгала. Её, которая промолчала. Потому что увидел в ней не жертву, а соучастницу. Соучастницу в том, что его обманом втянули в эти отношения.

Лена расправила плечи и не позволила себе заплакать. Ей нужно было быть сильной. Для мамы, для папы, для Юли. Забыть об этом чувстве вины и о том, что она отказалась от своей любви.

После той встречи Рома исчез. Телефон не отвечал, в школе она его тоже не встретила. Лена поняла: он сбежал от них. Испугался тени, которую уже однажды видел.

А тень эта сгущалась над Юлей с каждым днём. Из реанимации её перевели в обычную палату, но это была не победа, а короткая передышка. Лекарства перестали помогать так, как раньше. Дыхание стало хриплым, свистящим, мучительным. Она таяла на глазах, превращаясь в хрупкую птицу с огромными, потухшими глазами.

Самое страшное было не физическое угасание, а угасание духа. Юля больше не злилась, не капризничала, не требовала. Она просто лежала, отвернувшись к стене, и смотрела в одну точку. От еды отказывалась, от разговоров – тоже.

-Я не хочу, – всё, что она говорила.

Не хочу суп.

Не хочу телевизор.

Не хочу ничего.

Врач вызвал родителей в коридор.

-Готовьтесь, – сказал он мягко, но бескомпромиссно. – Осталось недолго. Дни, может, неделя. Постарайтесь создать ей покой.

Мама беззвучно рыдала, уткнувшись в папин пиджак. Папа молча гладил её по голове, а сам смотрел куда-то поверх неё, в пустоту, и лицо его было каменным.

Лена стояла за дверью, и в её оцепенении вдруг вспыхнула яростная, отчаянная искра. Нет. Не так. Не с таким потухшим взглядом. Не в тишине отчаяния. Юля не должна уходить, ненавидя жизнь, отвернувшись от всех. Она должна вспомнить тот смех, тот ветер в лицо, ту жадность к миру. Она должна вспомнить его.

Идея созрела мгновенно, безумная и единственно возможная. Лена знала, где он жил. Помнила адрес со времён того дня на даче. Она не стала ничего говорить родителям. Сказала, что выйдет подышать на пять минут.

Лена ехала в троллейбусе, сжав в кармане кулаки. Сердце колотилось, смешивая страх, стыд и какую-то дикую надежду. Он должен прийти. Он обязан.

Она встала у чужого подъезда, под проливным осенним дождём, который стирал границы между небом и землёй. Мимо шли люди, прячась под зонтами. Она промокла насквозь, но не чувствовала холода.

-Рома, – хрипло выдохнула Лена, набрав в домофоне номер его квартиры.

-Уходи.

Его голос, казалось, не выражал ничего. Лена говорила с дверью, вода с её волос стекала по лицу, смешиваясь со слезами.

-Юле плохо. Очень. Врачи говорят… Это конец. Может, если ты придёшь…

-И что я могу сделать? – спросил он ледяным тоном. – Вылечить её?

-Она тебя любит! – выкрикнула Лена. – Она просто хочет увидеть тебя. Просто… не так уходить. Пожалуйста, приди. В больницу. Просто посиди с ней.

-Нет.

Одно слово. Короткое и беспощадное.

-Но почему? – прошептала она, уже почти не надеясь.

-Потому что я не могу.

Связь прервалась. Лена стояла под дождём ещё несколько минут, не в силах сдвинуться с места. Он выбрал свою жизнь, свой хрупкий покой, и отрезал их от себя навсегда. И в этом был свой страшный смысл, который она в своём отчаянии отказывалась принять.

Лена медленно побрела обратно, к автобусной остановке, к больнице, к сестре, которой она ничего не сможет дать, кроме своего присутствия. И понимала, что потерпела не просто поражение. Она столкнулась с чужой, равной по силе трагедией, которая не отменяла их трагедию, а лишь делала её ещё более одинокой и неразрешимой. Она просила его подарить Юле последнюю иллюзию, а он отказался быть актёром в их спектакле. И теперь ей предстояло вернуться в палату, взять за руку угасающую сестру и молчать.

Лена перестала ходить в школу. Какая школа, какая алгебра или литература, когда в полутёмной палате медленно угасала вселенная по имени Юля?

Дни и ночи сплелись в одно мерное, мучительное полотно. Юля почти не говорила. Дышала с таким усилием, что казалось, каждое дыхание – последнее. Но её глаза, огромные в исхудавшем лице, иногда находили Лену и на несколько секунд задерживались на ней, наполняясь таким бездонным, немым пониманием, что у Лены перехватывало дыхание. Они общались теперь без слов. Вся их совместная жизнь, вся любовь-ненависть, вся сестринская война и перемирие сконцентрировались в этом молчаливом диалоге взглядов.

И в один из таких дней, когда свет из окна был особенно жидким и печальным, а мама ушла попить кофе, Юля прошептала:

-Ленка…

-Я здесь, – немедленно отозвалась Лена, наклоняясь ближе. – Все здесь. Мама вышла перекусить, а папа приедет вечером.

-Я… больше жизни… люблю тебя… – каждое слово давалось ценой невероятного усилия, но она говорила чётко, вкладывая в эти слова всё, что осталось. – Прости… что мучила…

Лена могла только молча трясти головой, сжимая её руку, давая понять, что не надо, что всё прощено, всё забыто, осталась только эта любовь.

-Спасибо… что уступила… – в глазах Юли блеснула слеза и скатилась по виску в подушку. – Я узнала… что это… Любовь… Спасибо…

И это «спасибо» переломило что-то в Лене. Вся горечь, вся ревность, вся боль от его отказа – всё это рассыпалось в прах перед этим прощальным взглядом. Это не было прощением Юли – она и не винила её. Это было прощением самой себя. За свою молчаливую жертву, которая, оказывается, не была напрасной. Она подарила сестре кусочек счастья. И это был, возможно, единственный настоящий, неэгоистичный поступок в её жизни.

-И я люблю тебя, Юль, – выдохнула она, прижимая сестрину ладонь к своей щеке. – Больше всего на свете.

Юля слабо улыбнулась. Улыбкой, которая была почти что облегчением. И закрыла глаза. Дыхание её стало ещё тише, ещё реже. Лена не отпускала её руку. Она сидела, слившись с тишиной палаты, чувствуя, как жизнь медленно, капля за каплей, уходит из этого хрупкого тела.

И в этот момент дверь палаты тихо отворилась. Лена думала, что это вернулась мама. Она подняла глаза. На пороге стоял Рома. Без куртки, в том же мятом худи, с мокрыми от дождя волосами. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с таким выражением на лице, будто шёл сюда через чистилище. Он не смотрел на Лену. Его взгляд был прикован к Юле.

Он медленно подошёл и сел на пустой стул с другой стороны кровати. Не спрашивал разрешения. Не говорил ни слова. Просто сел. И так же, как Лена, осторожно, будто боясь обжечься, взял другую руку Юли.

Юля не открыла глаз. Но её губы, синеватые и сухие, чуть дрогнули. Может, она почувствовала его прикосновение. Может, услышала его тихое, прерывистое дыхание. А может, просто знала, что он пришёл.

Так они и сидели. Втроём. Двое живых и один, уходящий. Лена держала одну руку, Рома – другую. Две тени, два берега, между которыми медленно уплывала их общая, бурная, прекрасная и страшная летняя река. Когда в палату вошла мама, держа в руках картонный стаканчик с кофе, лицо Юли стало светлым и расслабленным. Ей больше не было больно…

Автор: Здравствуй, грусть!