На следующий день в дверь позвонили.
Я не ждала гостей. Соседи по подъезду ещё не познакомились – здесь так не принято, люди живут годами и не знают друг друга. Мама предупредила бы заранее.
Открыла – на пороге мужчина.
Лет тридцати с небольшим. Тёмные волосы, коротко стриженные. Широкие плечи под курткой с пятнами краски – синей и охряной. Лицо усталое, но глаза внимательные.
– Здравствуйте, – сказал он, и голос у него был негромкий, с хрипотцой на низких нотах. – Вы – новая владелица?
– Да.
Он помолчал. Посмотрел мне за спину, в прихожую. Потом снова на меня.
– Меня зовут Дмитрий. Митя. Я… Это была квартира моей бабушки.
Митя.
Я отступила в сторону.
– Заходите.
Он вошёл осторожно, как будто боялся что-то нарушить. Снял кроссовки у порога – не спросив, сам. Остановился у порога комнаты, огляделся.
– Всё другое, – сказал тихо. – И всё то же.
– Я нашла её вещи, – я кивнула на коробку, всё ещё стоявшую посреди комнаты. – Фотографии, письма. Записку…
Он подошёл ближе. Присел на корточки рядом с коробкой. Провёл рукой по фотографиям – бережно, кончиками пальцев.
– Я думал, всё выбросили, – сказал он, не поднимая головы. – Когда она умерла, квартиру опечатали. Родственники – её племянница, двоюродный брат – судились из-за наследства. Я не участвовал, мне тогда двадцать было, только институт закончил. Денег не было, юристов – тем более. Потом – жизнь закрутилась. Работа, переезды. Не приезжал сюда больше двадцати лет.
– Мне жаль.
Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза – и вдруг нахмурился.
– Подождите, – сказал медленно. – Вы живёте напротив? В том доме?
– Жила. В детстве. С родителями. Они до сих пор там.
Он встал. Подошёл к окну – к тому самому окну. Долго смотрел на дом напротив, на балконы, на подъезд.
– Бабушка рассказывала, – проговорил он, не оборачиваясь. – У неё была подруга. Маленькая девочка из окна напротив. Каждый вечер махала ей.
Я не могла говорить. Стояла и смотрела ему в спину.
– Я ей не верил, – он повернулся ко мне. – Думал – фантазии. Болезнь, одиночество, возраст. Она последние годы почти не выходила из дома. Сиделка приходила днём, но вечера бабушка проводила одна. Я приезжал редко – раз в месяц, а потом и реже. Работал, рисовал. Мне казалось – у меня времени много. Успею. А потом – не стало. Ни времени, ни её.
Он замолчал.
– Это была я, – сказала я. Голос звучал глухо, как чужой. – Девочка из окна. Мне было пять.
Митя смотрел на меня, не мигая.
– Я махала ей каждый вечер. В семь часов. Забиралась на подоконник и махала. Родители думали – я выдумала подругу. Проверяли квартиру – никого не нашли. Но я… я знала, что там кто-то есть. Чувствовала.
– Осень две тысячи четвёртого, – сказал Митя. – Сентябрь. Она умерла в больнице. Инсульт.
Я кивнула. Горло перехватило.
Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня.
– Она вас любила, – сказал негромко. – Я только сейчас понимаю – как сильно. Вы были для неё… не знаю, как сказать. Светом. Единственным светом в её вечерах. Она писала мне письма: «Митенька, у меня есть подруга. Самая настоящая. Машет мне каждый день». Я отмахивался. Думал – болезнь. А она просто…
– Махала в ответ, – закончила я.
– Да.
Мы стояли молча. За окном темнело. В квартире напротив зажёгся свет – мама на кухне.
– Я взял бы коробку, – сказал он наконец. – Если вы не против. Фотографии, письма. Это всё, что осталось.
– Конечно. Возьмите.
Он наклонился, стал собирать вещи обратно в коробку. Фотографии, конверты, старые квитанции. И вдруг замер.
– Что это?
Он держал в руках листок. Рисунок – детский, неумелый. Девочка у окна, нарисованная цветными карандашами. Рыжие волосы, голубое платье, поднятая рука.
– Это я рисовал, – сказал Митя тихо. – Мне было лет десять. Бабушка попросила – нарисуй мою подругу. Описала, какой её видит. Я нарисовал – как понял. А она повесила на стену. Вон там, над кроватью. Гвоздь до сих пор торчит.
Он перевернул рисунок. На обороте – его же почерком, детским, неровным: «Бабушкина подруга из окна».
– Оставьте себе, – я услышала свой голос как чужой. – Пожалуйста.
Он посмотрел на меня, потом снова на рисунок.
– Нет, – сказал он. – Он ваш. Она бы хотела, чтобы он остался здесь. В этой квартире. У этого окна.
Он положил рисунок на подоконник, рядом с лампой. Туда, где горел тёплый жёлтый свет.
***
Митя ушёл поздно вечером. Унёс коробку – фотографии, письма, мелочи. Обещал зайти ещё. Мы обменялись номерами – он записал мой в телефон, я его – на обрывке бумаги.
Я осталась одна.
Стояла у окна и смотрела на дом напротив. В родительской квартире свет уже погас – мама рано ложится. Двор пустой, фонари горят вполсилы.
Я думала о Зинаиде Павловне. О том, как она сидела у этого самого окна – больная, одинокая, уставшая. И махала пятилетней девочке, которая её не видела. Или видела – по-своему, по-детски. Чувствовала то, что нельзя увидеть глазами.
Двадцать два года.
Я взяла рисунок. Девочка в голубом платье. Рыжие волосы – у меня русые, всегда были. Но Митя не мог знать. Он рисовал по описанию бабушки. Бабушкину подругу из окна – такой, какой она её видела.
Какой чувствовала.
Я приколола рисунок к стене. Рядом с окном, над лампой.
Девочка с поднятой рукой. Машет.
Я тоже подняла руку.
И помахала.
***
Через месяц Митя позвонил.
– Вера, – сказал он, – я хочу показать вам кое-что. Можно зайти?
– Конечно.
Он пришёл через час. С папкой под мышкой – большой, картонной, перевязанной резинкой.
Я уже купила мебель: стол, два стула, кровать. Шкаф доставят на следующей неделе. Квартира выглядела живой – не как месяц назад, когда пахла пылью и забвением.
Митя сел на стул. Положил папку передо мной.
– Откройте.
Я развязала резинку. Откинула обложку.
Внутри – рисунки. Его рисунки – я узнала манеру, хотя видела только один, детский. Акварель, мягкие линии, тёплые цвета.
Женщина у окна – вязаная кофта, руки на подлокотниках кресла. Смотрит на свет.
Девочка в окне напротив – силуэт на фоне жёлтого прямоугольника. Рука поднята.
Два окна, две фигуры, две поднятые руки. Между ними – улица, сумерки, первые фонари.
Закат за спинами. Тёплый свет.
– Я нарисовал, – сказал Митя. – Для новой книги. Детской. Про девочку, которая махала пустому окну. И про бабушку, которая махала в ответ. Про то, как можно быть друзьями, даже если никогда не виделись. Про то, как одиночество – не приговор.
Я листала страницы. Одна за другой.
Бабушка в кресле – читает книгу, но смотрит в окно. Бабушка на кухне – варит чай, но думает о другом. Девочка в детском саду – рисует окно. Девочка дома – ждёт вечера. Рука к руке – через улицу, через стекло, через годы.
– Митя…
– Издательство утвердило, – он улыбнулся. Первый раз за всё время, что я его знала. – Выйдет осенью.
Я закрыла папку. Посмотрела на него.
– Спасибо.
Он качнул головой.
– Это вам спасибо. И ей.
Он встал. Подошёл к окну – к своему привычному месту. Посмотрел на дом напротив.
– Знаете, – сказал тихо, – я двадцать лет думал, что опоздал. Что потерял её – не попрощавшись, не поняв. Что она умерла одна, забытая, никому не нужная. А теперь… Теперь она снова здесь. В ваших глазах, когда вы говорите о ней. В этом свете. В этом окне.
Он повернулся ко мне.
– Можно я буду приходить? Иногда. Просто – сидеть. Здесь. Рядом с ней.
– Можно, – сказала я.
Он приходил. Раз в неделю, потом чаще. Мы пили чай, разговаривали о разном. Он рассказывал о бабушке – как она пекла пироги с капустой, как учила его рисовать акварелью, как читала ему сказки на ночь. Как брала его, маленького, к себе на лето, и они гуляли в парке, кормили голубей, ели мороженое.
Я рассказывала о себе – о библиотеке, о книгах, о детстве у окна. О том, как ждала семи часов. О том, как перестала ждать – в один день, без объяснений. О том, как пронесла это ожидание через всю жизнь.
Однажды он взял меня за руку. Просто так, посреди разговора. Широкая ладонь, тёплая, с въевшейся в кожу краской.
Я не отняла.
***
Осень.
Книга вышла. «Девочка и окно» – так она называется. На обложке – две фигуры: маленькая и большая. Две поднятые руки.
Митя подарил мне авторский экземпляр. На титульной странице – его почерком: «Вере – девочке из окна. Той, что машет до сих пор».
Я поставила книгу на полку. Рядом с рисунком.
Теперь Митя приходит каждый вечер. Не всегда – мы оба работаем, у него выставки и дедлайны, у меня – оцифровка и отчёты. Но часто. Мы готовим ужин вместе, смотрим на огни за окном. Иногда молчим. Иногда говорим до полуночи.
Иногда я ловлю себя на мысли: она нас познакомила. Зинаида Павловна. Женщина, которую я никогда не видела – и видела каждый вечер своего детства.
Она махала мне. Я махала ей. Через улицу, через стекло, через границу между «вижу» и «не вижу».
Теперь я понимаю: она была настоящей. Самой настоящей.
***
Декабрь.
Первый снег. Он падает медленно, крупными хлопьями. Двор белый, фонари светят мягче обычного.
Митя привёз ёлку – маленькую, живую, в горшке. Мы поставили её у окна, повесили гирлянду. Тёплый жёлтый свет лампы смешался с разноцветными огоньками.
– Смотри, – сказал Митя.
Он указал на дом напротив. В родительской квартире тоже горела ёлка. Мама любит праздники – с детства помню, как она украшала каждую комнату.
Два окна. Два света. Через улицу – как тогда.
– Знаешь, – сказала я, – в детстве я думала, что она мне машет потому, что я особенная. Что я одна её вижу. Что у меня дар.
– А теперь?
– Теперь думаю: это она была особенная. Она видела меня – одинокую маленькую девочку, которая искала друга. И стала им. Не ради себя. Ради меня.
Митя обнял меня. Его руки были тёплыми, пахли краской и хвоей.
– Вы обе, – сказал он. – Обе особенные. Она и ты.
Я прижалась к нему. Смотрела на окно, на свет, на снег за стеклом.
Внизу, во дворе, кто-то шёл. Человек остановился, поднял голову. Посмотрел на наше окно – пятый этаж, третье слева. Постоял. И пошёл дальше.
Может, просто смотрел на ёлку. Может – просто на свет.
А может, тоже искал кого-то. Как искала она. Как искала я.
Я подняла руку.
Митя поднял свою.
И мы помахали вместе.
Автор: Зоя Чернова | Писатель