Какие мы тебе свои, дед, — усмехнулся второй, постарше, с папкой бумаг. — Мы — будущее. А ты — прошлое. Через месяц мост сдадим, по временной схеме пустим, а к осени — полностью. Твое корыто здесь больше не нужно. Мешает только судоходству, да вид портит.

Оно тут пятьдесят лет ходит, — глухо ответил Захар. — И никому не мешало.

Времена меняются, — отрезал молодой. — Готовься к выселению. Дебаркадер под снос, берег расчищаем под зону отдыха. Может, сторожем тебя возьмем, если пить не будешь. А медведя своего в зоопарк сдай, прокормить не сможешь.

Они уехали, оставив после себя запах дорогого одеколона и выхлопных газов. Захар долго стоял, сжимая в руке ветошь. Руки у него дрожали. Не от страха, нет. От обиды. За себя, за отца, который строил этот паром, за Боцмана, которого назвали «медведем» с таким пренебрежением.

Вечером ему привезли официальное уведомление. Бумага с печатями, сухой казенный язык. «В связи с вводом в эксплуатацию мостового перехода… деятельность паромной переправы прекратить… сооружения демонтировать…».

Захар сел на крыльцо сторожки. Бумага выпала из рук. Он смотрел на реку, которая окрасилась в багровые тона заката. Как жить без реки? Как жить без этого скрипа троса, без плеска воды о борта? Он не умел жить в квартире, в четырех стенах, где не слышно ветра. И куда девать Боцмана? В квартиру, на диван? Пес зачахнет там через неделю.

Боцман подошел неслышно. Он почувствовал горе хозяина тем шестым чувством, которое доступно только любящим животным. Пес сел рядом, прижался теплым боком к плечу старика и положил огромную голову ему на колени. Он тихо заскулил, как тогда, на льдине.

Ничего, брат, — Захар погладил пса по голове, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Ничего. Мы еще повоюем. Не может быть, чтобы мы совсем не нужны стали.

В те дни единственным светлым пятном в жизни Захара стала Нина. Ей было пятьдесят, она работала поварихой в столовой на стройке моста. Женщина с добрым, усталым лицом и руками, которые всегда пахли ванилью и тестом. Она часто приходила к реке после смены, просто посидеть в тишине, подальше от шума стройки и грубых разговоров рабочих.

В первый раз она пришла с большой мозговой костью, завернутой в газету.

Возьмите, — застенчиво сказала она, протягивая сверток Захару. — Это вашему помощнику. Жалко, пропадают такие кости на кухне, а у вас вон какой богатырь.

Боцман, обычно недоверчивый к чужакам, подошел к Нине, обнюхал её руку и деликатно взял кость. Потом, к удивлению Захара, лизнул женщину в щеку.

Ну надо же, — улыбнулась Нина, и лицо её сразу помолодело, разгладилось. — Признал.

Так началась их дружба. Нина приходила через день. Приносила гостинцы — то пирогов с капустой, еще горячих, то котлет для Боцмана, то банку домашнего варенья. Они сидели на палубе, пили чай из старых эмалированных кружек и разговаривали. Обо всем и ни о чем. О погоде, о том, как поднялись цены, о том, как хорошо цветет черемуха в этом году.

Нина тоже была одинока. Муж умер давно, дети разъехались по большим городам и звонили только по праздникам. В Захаре она нашла родственную душу — такого же цельного, немногословного и надежного человека.

Они хотят закрыть тебя, Захар Петрович? — спросила она однажды, глядя на строящийся мост, чьи бетонные опоры уже шагнули в середину реки.

Хотят, Нина, — вздохнул он. — Говорят, прогресс.

Глупые люди, — покачала она головой. — Мост — это железо. А паром — это душа. Разве можно душу закрыть?

Захар лишь грустно улыбнулся. Ему было тепло от её слов, но тревога не уходила.

Лето кончилось внезапно, словно кто-то выключил свет. Сентябрь выдался холодным и дождливым. Небо затянуло свинцовыми тучами, которые цеплялись брюхом за верхушки елей. Дожди лили не переставая, нудно, настойчиво размывая дороги и поднимая уровень воды в реке.

Река вздулась, потемнела. Течение стало бешеным, оно несло вырванные с корнем кусты, коряги, мусор. Захар каждый день с тревогой смотрел на мерную рейку у причала. Вода прибывала пугающе быстро.

На стройке тоже нервничали. Сроки поджимали, начальство торопило. Строили временные технологические мостки и опоры, чтобы успеть до холодов соединить пролеты. Работали в три смены, нарушая все мыслимые правила безопасности. Захар видел, как в спешке забивают сваи, как экономят на укреплении берега. Он пытался предупредить прораба, того самого, молодого, что река такого не прощает, но его только подняли на смех.

Ты, дед, за своим корытом следи, а в инженерию не лезь, — отмахнулись от него.

Гроза разразилась в ночь на пятницу. Это была не просто осенняя непогода, а настоящий шторм, какие бывают здесь раз в десять лет. Ветер выл в трубе сторожки, как раненый зверь. Дождь хлестал в окна с такой силой, что казалось, стекла вот-вот лопнут.

Боцман не спал. Он ходил по комнате из угла в угол, глухо рычал, то и дело подходил к двери и просился наружу. Захар выпустил его. Пес выбежал на палубу, встал, широко расставив лапы, и залаял в темноту, в сторону стройки. Его лай тонул в реве ветра.

Захар надел плащ, взял фонарь и вышел следом. Луч света выхватил из темноты бурлящую, вспененную воду, которая поднялась почти до настила причала. Трос гудел от напряжения.

Вдруг сквозь шум бури прорвался другой звук. Скрежет. Страшный, металлический скрежет, от которого заныли зубы. А потом — грохот, словно обрушилась гора.

Захар понял сразу: мост. Временные опоры не выдержали напора воды и ударов плывущих бревен.

Следом за грохотом раздались крики. Еле слышные, уносимые ветром, но отчаянные.

На берегу заметались огни фонарей. Захар увидел, как к воде подбегают люди. Он бросился в рубку, схватил бинокль, хотя в такой тьме от него было мало толку. Но вспышка молнии осветила картину катастрофы.

Часть строящегося пролета рухнула в воду. Но самое страшное было не это. На небольшом островке посередине реки, там, где стояла бытовка и хранилось оборудование, остались люди. Вода прибывала на глазах, отрезая им путь назад. Временный мостик, соединявший островок с берегом, снесло.

Захар видел фигурки людей, машущих руками. Их было человек десять. Инженеры, рабочие — те самые, кто строил этот мост.

С берега пытались спустить моторную лодку. Захар видел, как она отошла от берега, но тут же ее закрутило. Мотор заглох — видимо, винт намотал мусор или ударился о топляк. Лодку выбросило обратно на песок. Вторая попытка тоже провалилась. Течение было слишком сильным, а вода кишела бревнами, которые действовали как тараны.

МЧС не могло добраться быстро — дороги развезло, а вертолет в такую погоду не поднимется.

Рация в сторожке Захара, старая, но надежная, ожила. Сквозь треск помех прорвался голос начальника стройки. Голос был сорванным, паническим.

— …Захар Петрович! Захар! Слышишь меня?! Прием!

— Слышу, — спокойно ответил Захар, поднося тангенту к губам.

— Петрович, беда! Люди на острове! Вода поднимается, их смоет через полчаса! Катера не идут, винты ломает! Помоги! У тебя паром на тросе, его не снесет! Спаси мужиков!

Захар на секунду закрыл глаза. Перед ним всплыли лица этих людей. Их насмешки. «Корыто», «бесполезный старик». Он мог бы сказать: «У меня приказ о закрытии. Я не работаю». Мог бы сказать: «Сами виноваты».

Но он посмотрел на Боцмана. Пес сидел рядом и смотрел на хозяина. В его глазах не было вопроса, только готовность. Собаки не знают злорадства. Они знают только долг и любовь.

И Захар был Человеком. Русским человеком, который не бросает в беде даже тех, кто плевал ему в спину.

— Иду, — коротко сказал он в рацию.

Он накинул капюшон, сунул в карман нож, проверил фонарь.

— Ну что, Боцман, брат… — голос Захара дрогнул. — Похоже, это наш главный рейс. Поработаем?

Пес гавкнул коротко и ясно.

Они вышли к парому. Плот плясал на волнах, натягивая трос. Захар отбил стопора. Лебедка лязгнула.

В этот момент на причал выбежала Нина. Она была в насквозь мокром дождевике, волосы прилипли к лицу.

— Захар! — закричала она, перекрывая ветер. — Куда ты?! Там смерть!

— Там люди, Нина, — ответил он, вставая к вороту. — Помоги отчалить.

Нина, не задавая лишних вопросов, кинулась к швартовочным канатам. Она, городская жительница, повариха, срывая ногти, развязала узлы. Паром вздрогнул и медленно пополз от берега. Нина прыгнула на палубу в последний момент.

— Ты куда?! — ахнул Захар.

— С вами! — крикнула она, хватаясь за поручень. — Втроем сподручнее!

Спорить было некогда. Захар налег на рукоять. Паром шел тяжело. Течение давило на борт с чудовищной силой, стараясь сорвать плот с троса. Стальной канат звенел, как перетянутая струна. Если он лопнет — паром перевернет и унесет в темноту вместе с ними.

Боцман уже был в своей шлейке. Он тянул, упираясь когтями в мокрые доски. Захар видел, как напрягаются мышцы пса, как пар идет из его пасти. Старик и собака работали как единый механизм, как одно целое. Нина тоже не стояла без дела — она отталкивала багром проплывающие мимо бревна, которые норовили ударить в борт.

Они ползли медленно. Метр за метром. До острова оставалось метров двадцать. Захар уже видел испуганные глаза людей, сгрудившихся на клочке суши. Вода подступала к их ногам.

И тут случилось то, чего Захар боялся больше всего.

Огромное, разлапистое дерево, вырванное с корнем, вынырнуло из темноты. Нина закричала, пытаясь оттолкнуть его багром, но силы были неравны. Дерево ударило в переднюю часть парома, проскрежетало по борту и… застряло.

Ветви намертво заклинили механизм ведущего ролика, по которому скользил трос. Паром встал.

Захар налег на рукоять — бесполезно. Заклинило наглухо.

— Что случилось?! — крикнули с острова.

— Заклинило! — прохрипел Захар.

Паром начал крениться. Течение давило на застрявшее дерево, превращая его в рычаг, который мог перевернуть судно или порвать трос.

— Нужно выбить ветку! — крикнул Захар.

Он кинулся к борту. Дерево застряло глубоко под водой, в узле механизма. Багром не достать. Нужно нырять. В эту ледяную, черную круговерть.

Захар начал расстегивать плащ. Ему 65. Сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что если нырнет, то, скорее всего, уже не вынырнет. Судорога схватит мгновенно.

Но он не успел.

Боцман залаял. Громко, властно. Он посмотрел на хозяина умными, все понимающими глазами. Он был водолазом. Спасателем. Это было в его крови, в его генах, передававшихся поколениями предков, которые вытаскивали сети в холодных морях и спасали утопающих.

Пес подошел к краю. Захар хотел крикнуть «Нельзя!», но голос застрял в горле. Он понял: остановить пса невозможно.

Боцман прыгнул. Огромная туша рассекла воду.

Захар и Нина замерли, перегнувшись через борт. Секунды тянулись как часы.

— Боцман! — шептала Нина, закрыв рот ладонью.

Вода бурлила. Ничего не было видно. Только черная бездна. Пса могло ударить бревном, могло затянуть под паром.

Вдруг паром дернулся. Скрежет. Треск ломаемых веток. И… движение! Трос снова запел, механизм освободился. Огромное дерево, перевернувшись, уплыло вниз по течению.

Но где Боцман?

— Там! — закричала Нина, указывая рукой чуть ниже по течению.

Черная голова показалась над водой. Боцман боролся. Он греб из последних сил, пытаясь догнать уходящий паром. Течение сносило его. Он хрипел, захлебываясь пеной.

Захар бросил руль. Он схватил багор, Нина — веревку.

— Давай, брат! Давай, родной! — кричал Захар, и по его щекам текли слезы, смешиваясь с дождем.

Боцман сделал рывок. Нечеловеческий, звериный рывок воли. Он доплыл до борта, вцепился когтями в деревянную обшивку. Но подтянуться сил уже не было. Он сползал.

Захар перевалился через поручни, Нина схватила его за ноги, чтобы он не упал. Старик ухватил пса за загривок, за шлейку.

— Тяни! — закричал он Нине.

Они тянули вдвоем. Тяжелое, мокрое тело пса перевалилось через борт и рухнуло на палубу. Боцман лежал пластом, его бока ходили ходуном, из пасти вырывались хрипы.

Захар упал рядом, обнял мокрую голову пса.

— Живой… Живой…

Но времени на эмоции не было. Паром ударился о грунт острова.

Люди на острове бросились на палубу. Мокрые, дрожащие, они прыгали на спасительный плот. Начальник стройки, тот самый, в дорогом костюме, теперь грязном и рваном, запрыгнул последним. Он посмотрел на лежащего пса, на старика, который снова встал к вороту, на Нину, которая укрывала собаку своим дождевиком. В его глазах был шок и… стыд.

— Все на месте? — хрипло спросил Захар.

— Все, Петрович, все! — ответил кто-то из рабочих. — Гони!

Обратный путь был легче — помогал ветер. Но Захар уже почти не чувствовал рук. Он крутил ворот на автомате, на одной силе воли. Рядом с ним встали двое спасенных рабочих, оттеснили старика:

— Дай мы, отец. Отдыхай.

Когда паром уткнулся в родной берег, их встречали. Подъехали «скорые», машины МЧС. Людей выводили, укутывали в одеяла.

Захар не пошел к врачам. Он сидел на палубе возле Боцмана. Пес уже пришел в себя, отдышался, но вставать не спешил. Он лизал руку хозяина теплым шершавым языком.

К ним подошел начальник стройки. Он был бледен. Он долго смотрел на Захара, потом опустился перед ним на колени — прямо в грязь, не жалея брюк.

— Прости, Захар Петрович, — тихо сказал он. — Прости дурака. Если бы не ты… и не он…

Он протянул руку и осторожно, с уважением погладил Боцмана по голове. Пес не зарычал. Он только глубоко вздохнул и прикрыл глаза.

— Спасибо, — сказал начальник. — Век помнить буду.

Утро после шторма было тихим и чистым. Река успокоилась, словно устыдившись своего вчерашнего буйства. Солнце вставало из-за леса, золотя верхушки деревьев и разрушенный остов недостроенного моста.

На палубе дебаркадера сидели трое. Захар, Нина и Боцман.

На столе стоял дымящийся термос и тарелка с пирожками, которые Нина напекла с утра пораньше.

Захар смотрел на реку. Он чувствовал усталость в каждой мышце, но на душе было легко и светло.

К переправе подъехала машина. Из нее вышел начальник стройки. В руках у него была папка. Он поднялся на палубу, положил папку на стол.

— Вот, Петрович, — сказал он.

— Что это? — спросил Захар, не прикасаясь к бумагам. — Опять увольнение?

— Нет, — улыбнулся начальник. — Это приказ об отмене предыдущего приказа. И новый проект.

— Какой проект?

— Мост мы достроим, конечно. Без этого никак. Но паром твой остается. Как исторический памятник. Как туристический объект. И как… — он запнулся, подбирая слова, — как резервная переправа особого значения. Ставку тебе сохраняем, и премию выписали. И помощнику твоему — пожизненный паек.

Захар взял бумагу. Руки его, испещренные морщинами и шрамами, слегка дрожали. Он посмотрел на Нину. Она улыбалась, и в уголках её глаз блестели слезинки.

— Ну что, Боцман? — обратился Захар к псу. — Слышал? На пенсию нам рановато. Служим дальше.

Боцман поднял голову, посмотрел на хозяина, потом на реку. Над водой пролетела чайка, сверкнув белым крылом на солнце. Пес набрал полную грудь воздуха и гавкнул — гулко, раскатисто, утвердительно. Его голос эхом разнесся над рекой, отражаясь от обоих берегов.

Старое — не значит бесполезное. А верность и мужество не имеют срока годности. Пока течет река, пока есть те, кому нужна помощь, паромщик будет на своем посту. И рядом с ним всегда будет его верный друг, готовый подставить плечо. Или спину. Или просто согреть своим теплом в холодную ночь.

Захар налил чаю в крышку термоса, отхлебнул, жмурясь от солнца. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

Автор: Кот Баюн. Истории для всех.