Звонок в дверь заставил её вздрогнуть.

На пороге стояла Тамара Сергеевна – в пуховике, с кастрюлей в руках.

– Ларочка, я борщ принесла. Ты же голодная сидишь целый день.

– Тамара Сергеевна, не надо было.

– Надо. – Соседка уже хозяйничала на кухне. – Садись. Поешь.

Лариса села. Не потому что хотела есть – просто не было сил возражать.

Тамара налила борщ, пододвинула хлеб. Сама села напротив.

– Ты приехала. Молодец.

– Поздно приехала.

– Не говори так. Мама твоя никогда на тебя не жаловалась.

Лариса подняла глаза.

– Правда?

– Правда. – Соседка вздохнула. – Я ей говорила: Зина, ну что же Лариса не едет? А она мне: у неё работа, Тома. Важная работа. Она у меня молодец, финансовый директор.

Что-то сдавило в груди.

– Она так говорила?

– Каждый раз. Гордилась тобой. Фотографию твою всем показывала – ту, где ты на конференции. Говорила: «Это моя дочь. Смотри, какая умная».

Лариса отложила ложку.

– И знаешь, что ещё? – Тамара понизила голос. – Она каждый вечер молилась за тебя. Я слышала через стенку. «Господи, благослови мою Ларочку. Она хорошая. Просто занятая».

Лариса отодвинула тарелку. Есть не могла.

– Я не перезванивала ей. Неделями.

– Знаю.

– Я сбрасывала звонки.

– Знаю.

– Она обижалась?

Тамара посмотрела на неё долго.

– Нет, Ларочка. Расстраивалась – да. Но не обижалась. Она говорила: «Дочь меня любит. Просто не умеет показать. В отца пошла».

Лариса вспомнила отца. Молчаливый, работящий. Никогда не говорил «люблю» – но чинил ей велосипед, носил на руках, когда болела. Делами – да. Словами – нет.

Она в него пошла. И мама это знала.

***

Тамара ушла ближе к девяти. Обняла на пороге, оставила кастрюлю.

Лариса вернулась к карточке.

Перечитала четыре пункта – медленно, по слогам.

Звонить. Не обижаться. Печь. Любить.

Четыре правила. Мама жила по ним. Каждый день. А я?

Не звонила. Обижалась – когда мама давала непрошеные советы. Не пекла. Любила?

Любила. Но не показывала. Не говорила. Не приезжала.

Мама умерла – а я ни разу не сказала ей «спасибо».

Лариса хотела положить карточку обратно – и вдруг заметила.

Внизу, под четвёртым пунктом, была ещё одна строчка. Карандашом. Буквы чуть другие – не такие ровные, дрожащие. Нажим слабее, линии бледнее. Написано позже.

Она поднесла карточку ближе к лампе.

«5. Если дочь не берёт трубку – не обижаться. Она занята. Она любит. Просто не умеет показать».

Лариса смотрела на эти слова и не могла дышать.

Мама знала. Всё знала – что Лариса сбрасывает, что не перезванивает, что не приезжает. Знала – и не обижалась. Сама себе написала разрешение не обижаться.

«Она занята. Она любит. Просто не умеет показать».

Это было прощение. Прощение, которое мама написала заранее – когда была ещё жива. Прощение, о котором никто не просил.

Слёзы потекли – первый раз за три недели. На похоронах она не плакала. Стояла у гроба с сухими глазами. А сейчас – не могла остановиться.

Она плакала долго, прижимая карточку к груди. Плакала о маме, о себе, о годах, которые потеряла. О звонках, которые не приняла. О воскресеньях, когда не приехала.

За окном шёл снег.

***

Утро было холодным и серым.

Лариса проснулась на диване, под маминым пледом. Карточка лежала рядом – на подушке.

Она встала, умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Ближе к пятидесяти, плечи приподняты, будто ждёт удара. Глаза припухли от слёз.

«Ты на маму похожа», – сказала вчера Тамара.

Правда. Те же скулы. Тот же наклон головы.

На кухне она остановилась у плиты. Передник с маками всё ещё висел на крючке.

Она сняла его. Провела пальцем по вышивке. Ткань была мягкой от тысячи стирок.

Сегодня воскресенье.

Мама каждое воскресенье пекла. Даже если никто не приходил.

Лариса открыла холодильник. Яйца, молоко, кефир. Муку нашла в нижнем шкафу. Сахар в банке. В ящике у окна – корицу.

Яблок не было.

Она надела куртку и пошла в магазин. Утренний воздух резал лицо, снег хрустел под ногами. Посёлок просыпался – скрипнула калитка, залаяла собака.

В магазине её узнала продавщица.

– Ларочка? Зинина дочь? Соболезную, деточка. Хорошая была женщина. Она о тебе всё время рассказывала. Гордилась очень.

Лариса кивнула, взяла яблоки – зелёные, твёрдые, как мама любила.

***

Дома надела передник. Руки вспомнили сами – как замешивать тесто, как резать яблоки тонкими ломтиками, как посыпать корицей. Мама учила её этому, когда ей было лет двенадцать.

– Зачем мне это, мам? – ныла она тогда. – Я в магазине куплю.

Мама улыбалась и не отвечала. Просто показывала.

Сейчас Лариса понимала – это был не урок кулинарии. Это была передача. Что-то, что переходит от матери к дочери не словами.

Пирог поднимался в духовке. Запах корицы и печёных яблок заполнял кухню – тот самый, которого не хватало вчера.

Лариса сидела за столом и смотрела в окно. Снег шёл крупный, пушистый.

Звонок телефона. Костя.

– Привет. Как ты?

– Нормально. Пеку пирог.

Пауза.

– Ты? Пирог?

– Да. Мамин. С яблоками.

Костя помолчал.

– Она каждый раз оставляла мне кусок. Заворачивала в фольгу. Говорила – это твой, Костик, в дорогу.

– Знаю.

– Я по ней скучаю, Ларис.

– Я тоже. – Она помолчала. – Приезжай. Не в феврале. В следующее воскресенье.

– Раньше – это когда?

– Через неделю. Я испеку пирог.

Костя засмеялся – коротко, удивлённо.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно. – Лариса посмотрела на карточку, которая стояла на полке у окна. – У меня теперь есть рецепт.

***

Вечером, когда пирог остыл, она достала телефон.

Открыла переписку с мамой. Последнее сообщение – три с половиной недели назад. За день до того, как соседка позвонила.

«Доченька, я тебя люблю. Позвони, когда сможешь».

Она не позвонила. Увидела сообщение – и отложила. Завтра, подумала. Был четверг, на работе аврал.

Завтра не наступило.

Лариса долго смотрела на экран. Потом набрала – в пустоту, зная, что никто не прочитает.

«Мам, я пекла сегодня пирог. Твой. Получилось почти как у тебя. В следующий раз получится лучше».

Отправила. Сообщение повисло с одной галочкой.

Добавила ещё:

«Я люблю тебя, мама. Просто не умела показать. Ты была права».

На полке стояла карточка с рецептом счастья. Пять пунктов. Четыре чернилами, один – карандашом.

Лариса знала их наизусть.

Звонить. Не обижаться. Печь. Любить.

И прощать – даже когда не просят.

Она встала, подошла к окну. За стеклом темнело. Фонарь горел жёлтым, снег блестел.

Мамы больше нет. Но рецепт – остался.

И она впервые за много лет собиралась ему следовать.

Автор: Зоя Чернова | Писатель