Пока была тут Галина, пока крутилась вокруг Леры, та и правда, хандрила. Ныла, что умрет тут от тоски. Ей нечем было заняться, а сейчас девчонка расшевелилась.

Хорошая девочка. Нет, совсем не испорченная, какой представляли её родственники. Как будто играла она там у них в городе свою роль – подростка трудного, а здесь сняла с себя эту шкуру и осталась такой обнаженной, неумелой и растерянной.

Узнала бы сейчас Галина, что дети одни на реке, ох, дала б взбучку матери. Но этот вечный надзор и вызывал бунт, эта несамостоятельность и породила полную безответственность за свои дела и поступки.

Правнучка вернулась с красным носом и бухнулась на табурет.

– Ха-айп! Бабуль, такой хайп. Мы накупались! Колька так ныряет! Как профессионал. Ба, а у Ольги купальник – вааще зашквар. Я ей свой синий подарю, она отпадет от восторга. У меня их все равно штук пять.

– Конечно, подари. Она рада будет. А я мясо потушила, будешь? 

– Ещё как! Хавать хочется!

– Хавают собаки и свиньи, а ты же человек … Лучше ешь … А вот Трою кость поди отнеси, пусть хавает.

А вечером ей обещали большой костер за деревней.

– Бабуль, они такие песни поют. Я и не слышала таких. Коля на гитаре играет хорошо.

– Да, так ить он в музыкальную школу в Лемешовку ездил. Да. И в школу туда, и в музыкалку. И Ольга там училась. 

– Тут у вас и музыкальная школа есть?

– Есть, ну как школа. Педагоги прям на дому учат или в школе простой. Но учат хорошо.

– Блеск…, – резюмировала Лера, – А я так и не закончила. Отправила меня маман на фоно, но мне лень было. Там учить столько…

А на следующий день баба Катя учила их с Ольгой варить особенный грибной суп. «По старинке» – назвали его девчата. Наварили столько, что ели потом всей оравой три дня во дворе за столом у Екатерины.

 Малышня не отходила от корзины с родившимися у Катерининой кошки котятами.

– Бабуль, а рожать тяжело, да? – они сидели вечером на диване, пили чай с медом.

– Нелегко. Мать-то твоя не рассказывала, как тебя рожала?

– Нет.

– Ну, слушай, я расскажу, как Галю родила.

Федя-то мой тогда за председателя колхоза остался, дневал и ночевал в правлении, закрывали имущество тогда, технику. Осень же. А я чего… Молодая ещё. Мне ж восемнадцати ещё не было, как Галя-то появилася.

Я вечером в сарай пошла за чем-то, да там и прихватило. На сено уселася и сижу. Раз покорчилась, два. Думаю – пройдет. Только потом уж поняла, что началося. Думаю – ох! А повитуха-то бабка жила в Лемешовке тогда. Думаю, куда идти? К ней, али к Феде, в правление.

А ведь стыдилися тогда и родов-то этих. Думаю, как я к нему пойду, да и направилася в Лемешовку. А на краю села, как я на колени бухаюсь от боли меня Силантьев дядя Боря увидел, на телеге ехал с сыном. Подхватил, на телегу и в Лемешовку погнал.

– Не рожай, кричит, не рожай пока, терпи.

А у меня уж и терпежа нет, а молчу, держу в себе крик-то. Кряхчу только. Стыдно ведь. А родить нельзя погодить.

А мальчонка-то его в правление побежал.

И тут, представляешь, вижу – Федор мой, как прынц, на коне верхом нас догоняет. А я уж и света белого не вижу. Вот так и ехали, он надо мной скачет, а я охаю, а сама улыбаюся ему, стараются. Так и прискакали – я на телеге, а Федор мой рядом, на коне.

Родила я в сенях у повитухи -то, уж потом на постель перешла. В общем, не терпелося твоей бабке появиться на свет. Да-а. Горьки родины, да забывчивы.

А нам с тобой к деду на могилу сходить надо. Любил он тебя очень, жаль вот понянчился мало. Расскажешь ему, как живёшь…

И казалось бабе Кате, что никто и никогда не рассказывал правнучке такое, с интересом она слушала ее. Все не о том с детьми говорят, все думают – ну, дети же. А они взрослеют, им жизнь познавать, ох, как надо.

Картошку выкопали всю до конца. Дети Севастьяновы помогли докопать и им. Колька уже не спускал глаз с Леры, а Лера улыбалась ему. И однажды он позвал её встречать рассвет.

– Лер, ты курям уже дала?

– Да, бабуль. И Троя накормила, и Муську с котятами. А давай я пол помою, суббота же. Ольга вон тоже убирается.

Галине и Валентине звонили, докладывали.

– Ну, как вы там? Устала, мам? Приеду забирать на днях, – Галина собиралась.

– Какое там устала. Наоборот, помогает мне Лера, готовит, в доме прибирает. А как они двор с ребятами вычистили, перестановку мне тут сделали. Теперь у меня прям, как на даче.

– Это с Севастьяновыми что ли?

– С ними. 

– Ну так, пуст ещё что ли погостит?

– Конечно, оставьте её вообще до школы тут. Уж немного осталося.

– Ты смотри там, мам, за ней. Глаз да глаз. 

– А мы обе друг за другом смотрим. Я – за ней, а она – за мной.

Так и было. Лера не могла подвести прабабушку. Полюбилась ей она за эти дни сильно. Свою маленькую, слегка сгорбленную, но по-прежнему такую сильную и мудрую огорчать она не хотела.

Она чувствовала её беззащитность и некую наивность, веру во все хорошее. Хотелось защитить ее, преодолеть все ради нее. Никогда и никто не становился Лере вот так дорог. Никто с ней так прямо и откровенно о многом не говорил.

– Бабуль, а ты о смерти думала? – они сидели у могилы деда Федора.

– Думала, как не думать.

– Страшно тебе?

– Есть немного. Но все время думаю, что встретит меня там Федя верхом на коне, как тогда – в молодости. И будет мы там обязательно молодыми, а не как сейчас немощными. Так подумаю – и легче, – и увидела Лера во взгляде бабушки настоящую романтику — с надрывом и сдерживаемыми слезами.

– Да, так и думай, он встретит! Обязательно встретит.

– А ты вот что, Лер. Я пойду потихоньку вон по кладбищу, а ты поговори с дедом. И не торопися. Расскажи ему о жизни своей, о том, о чем с живыми и не поговоришь порой, о трудностях и радостях расскажи. Хочешь – и о планах.

Баба Катерина посеменила к родным могилам, оглядываясь на правнучку.

И Лера сейчас, глядя на фото, отчего-то так хорошо вспомнила дедов взгляд. Тот, что был только у деда. В нём и боль, и тоска, и в то же время готовность пошутить, поддержать. Во взгляде деда было столько мудрости, как будто видел он наперед все ее трудности и уже переживал за неё тогда.

А трудности у Леры были. И она вдруг сбивчиво, но очень подробно начала ему рассказывать, жаловаться на жизнь, и на себя.

А Катерина наблюдала, как правнучка сидит на скамье у могилы её мужа, говорит что-то и утирает кулаком глаза.

Вот и хорошо. Хорошо это. Наполняется сердце добром, а все плохое уходит.

Каждый из нас так нуждается в откровенности, тепле и в настоящей безусловной любви. А любовь – она от сердца к сердцу.

***

Ведь так, друзья?

Автор: Рассеянный хореограф