В деревне о Манькиной судьбе узнали не скоро. Только в ноябре, когда наши части заняли райцентр и открылись страшные подвалы комендатуры, кто-то из освобожденных пленных рассказал про девушку, которую расстреляли в сентябре за убийство немецкого офицера.

Староста Игнат, услышав весть, посерел лицом и ушел в свой дом, ни слова не сказав. Три дня он не выходил, а на четвертый — вышел и молча побрел к Манькиному колодцу, на отшиб.

Дом её уже стоял пустой, покосившийся еще больше. В огороде буйствовал бурьян, яблони-дички одичали без ухода. А колодец — стоял. Журавль скрипел на ветру, цепь позвякивала о каменный сруб. И вода была всё та же: студеная, прозрачная, солоноватая на вкус.

Игнат опустился на колени прямо в грязь, зачерпнул дрожащей горстью, поднес к губам. Выпил. И заплакал, по-стариковски скупо, беззвучно.

— Прости, девонька, — прошептал он в глубину колодца, и эхо повторило его слова где-то там, в черной воде. — Прости нас, дураков. Не уберегли тебя. Каждому бы из нас так — не человека убить побояться, а святое защитить. А мы… Мы только бояться и умели.

С тех пор Игнат приходил к колодцу каждую неделю. Очищал сруб от наметенного снега, поправил журавль, сменил ржавую цепь — как Манька наказывала. И всё шептал что-то, беседовал то ли с колодцем, то ли с той, чья тень, казалось, навсегда поселилась в этих зарослях шиповника.

Деревня жила своей жизнью. Вернулись с фронта уцелевшие мужики — кто без руки, кто без глаза, кто с такой пустотой в душе, что лучше бы и не возвращался вовсе. Бабы впряглись в работу, дети народились новые, война стала отступать в прошлое, затягиваясь, как затягивается рубцами глубокая рана. Но про Маньку не забывали.

— Святая она была, — говорила бабка Пелагея на посиделках, и никто не спорил. — Блаженная, значит, Богом отмеченная. Она ж за нас всех пошла. За деревню. За землю. За воду нашу.

— Брехня, — возражал приезжий агроном, молодой, горячий, в институтах ученый. — Никакая не святая. Больная она была, вот и всё. А вы тут мифы сочиняете.

Но ему не отвечали. Только переглядывались и замолкали. В Ключах своих не выдавали — ни живыми, ни мертвыми.

Весной , когда сошел снег и земля обнажила свои раны, в деревню пришел человек. Был он хромой, опирался на самодельный костыль, через плечо — тощий вещмешок, на гимнастерке — медаль «За отвагу». Лицо изрыто оспинами, глаза ввалившиеся, но смотрели цепко, жадно вглядываясь в каждый дом, в каждое лицо.

— Степан Горелов? — ахнула Пелагея, выронив ведра у колодца. — Степка? Живой?!

Это был он — Манькин брат. Тот самый Степка, которого деревня давно оплакала. Тот самый, чью винтовку Манька сжимала в своем подземном убежище…

Выяснилось вот что. В том бою, эхо которого слышала Манька, отряд попал в засаду. Степку ранило — пуля пробила плечо навылет и задела легкое. Его, истекающего кровью, подобрали местные жители из глухой лесной деревеньки, выходили, спрятали от карателей. Полгода он провалялся в лихорадке, между жизнью и смертью, а когда встал — фронт уже ушел далеко на запад. Степка, не в силах догнать свою часть, прибился к другому отряду, потом к регулярной армии, воевал на Втором Белорусском, дошел до Польши, где его снова ранило — уже в ногу, осколком мины. После госпиталя дали инвалидность — и вот он, хромая, добрался до родных Ключей.

— А Манька где? — спросил он с порога, не видя сестры среди встречающих. — Манюшка моя? Жива?

Толпа замолчала. Опустили глаза бабы. Старый Игнат, кряхтя, выступил вперед, положил сухую ладонь на плечо Степке:

— Пойдем, сынок. Пойдем к колодцу. Там всё узнаешь.

***

Они стояли у колодца вдвоем — Степка и Игнат. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые, тревожные тона. Староста говорил долго, сбивчиво, то и дело замолкая и вытирая глаза рукавом. Он рассказал всё: как Манька осталась одна, как ночами переставляла ведро, как стреляла из его, Степкиной, винтовки, как вышла сама — добровольно, в обмен на жизнь деревни.

— Сказала: «Я колодец защищала», — повторил Игнат в который раз. — И ни слова больше. Даже под расстрелом — только имя твое прошептала. «Степа, я к тебе иду».

Степка слушал молча. Лицо его, изуродованное оспинами, превратилось в каменную маску. Только желваки ходили под кожей да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в костыль.

Когда Игнат закончил, наступила тишина — долгая, тяжелая…. Степка стоял, глядя в черную воду колодца, и молчал. Потом вдруг отшвырнул костыль, рухнул на колени и завыл — страшно, уткнувшись лицом в мокрую землю. Он выл, и плечи его тряслись, и этот вой разносился над притихшими Ключами, заставляя баб креститься, а мужиков — отворачиваться и украдкой утирать глаза.

Он проплакал, наверное, час. А когда поднялся — глаза были сухие и страшные.

— Где винтовка моя? — спросил он глухо.

Винтовку нашли. Она так и лежала в кротовьей норе у обрыва, завернутая в промасленную тряпицу, — Манька перед тем, как выйти к немцам, спрятала её, сберегла. Степка взял её в руки, погладил потертый приклад, вдохнул знакомый запах ружейного масла. И заплакал снова — тихо, беззвучно.

Он остался в Ключах. Отстроил их дом — тот самый, на отшибе, под тремя дичками. Подновил сруб колодца, вырезал на камне ножом: « Сестра. Праведница». И жил — один, молчаливый, угрюмый, но каждому, кто приходил к колодцу за водой, выносил кружку..

— Пей, — говорил он. — Это вода хорошая. Это Манюшка моя.

Шли годы. Ключи понемногу разрастались, в соседнем колхозе появилась техника, провели электричество, потом радио. Умер старый Игнат, состарилась и умерла Пелагея. А Степка всё жил у колодца, и всё так же выносил кружку каждому путнику, и всё так же повторял:

— Пей. Это Манюшка.

В пятидесятые в Ключи приехала экспедиция — гидрогеологи из области. Что-то они вынюхивали, брали пробы воды, сверяли с какими-то таблицами. И вдруг — сенсация. Оказалось, вода в Манькином колодце уникальна по составу: повышенное содержание минеральных солей, редкий набор микроэлементов. Целебная вода. Чуть ли не аналог «Ессентуков», только холодная и родниковая.

— Это ж курорт можно открывать! — горячился начальник экспедиции, молодой, лысоватый, в толстых очках. — Санаторий! Вода чистейшая, лечебная! Надо только название придумать… «Ключевская минеральная», например. Или «Лесная»…

Степка, слушавший это всё с порога своего дома, вдруг поднялся во весь рост — высокий, седой, с жутковатым, обожженным войной лицом.

— «Манькина слеза», — сказал он тихо, но веско. — Так и назовете. По-другому не дам.

Гидрогеологи переглянулись. Начальник открыл было рот возразить — мол, ненаучно, в справочники не впишешь, — но глянул в глаза старого солдата и осёкся.

— Хорошо, — сказал он, пряча глаза. — «Манькина слеза» так «Манькина слеза». Вкус-то у воды и правда… будто слегка просоленный. Очень поэтично.

Так и записали во всех документах: источник «Манькина слеза», Ключевское месторождение минеральных вод. Название прижилось. Приезжие удивлялись, переспрашивали, а местные только усмехались в усы и рассказывали легенду — каждый по-своему, но всегда про девушку, которая не убивала, а защищала. Про блаженную, которая вышла к врагам босая и сказала: «Я колодец защищала». Про колодец, который помнит и плачет до сих пор солеными слезами.

А еще говорят — но это уже бабкины сказки, не для ученых умов — что в тихие лунные ночи, на исходе августа, можно увидеть у колодца тонкую девичью фигуру. Стоит она, босая, в рваном платье, смотрит в черную воду. И губы её шевелятся, словно разговаривает она с кем-то невидимым. И если очень тихо подойти, очень тихо — можно расслышать:

— Ты не бойся, Степушка. Я тут. Я колодец защищаю. Вода наша чистая. Пей.

И вода в колодце в эти ночи особенно студеная, особенно прозрачная и особенно горькая на вкус — будто слеза.

Конец..

Автор: ♥️Иришкины истории и рассказы❤️