Марина перестала всхлипывать и насторожилась.
– Помнишь, неделю назад приходил замдиректора, Артём Викторович? – зашептала Кристина, оглядываясь на стеклянную дверь. – Ты ещё тогда переговоры вела.
Марина наморщила лоб.
– И что?
– А то, – Оля придвинулась совсем близко. – Он потом зашёл к ней в кабинет и при всех менеджерах сказал, что у неё в отделе есть толковые сотрудники. Такие, как ты, например. Сказал, что такие кадры растить надо, а не задвигать. И спросил, почему ты до сих пор не старший менеджер.
У Марины отвисла челюсть.
– Она от злости чуть не лопнула, – добавила Кристина. – Сказала, что вы, Артём Викторович, многого не знаете, что кадры надо проверять. А после его ухода полчаса сидела, в одну точку смотрела. Мы сразу поняли: она теперь в тебе врага видит. Думает, что ты хочешь её подсидеть. Что ты специально при нём выслуживалась.
– Я не выслуживалась, – растерянно прошептала Марина. – Я просто работала. Клиент тяжёлый попался.
– А ей плевать, – Оля вздохнула. – Она же параноик. Ей кажется, что все вокруг хотят её место занять. Особенно те, кого начальство хвалит.
– И что мне делать? – глухо спросила Марина.
– Сама не знаю, – честно сказала Оля. – Она всех выживает, кто лучше неё. Потому что боится.
Марина сидела, обхватив голову руками. В ушах звенело. Кредит, мама, искать новую работу – а вдруг не найдёшь сразу? А вдруг придётся вкалывать за копейки? А если по статье уволят – тогда вообще никуда не возьмут.
Но где-то глубоко внутри, сквозь отчаяние, начало проклёвываться что-то другое. Злость. Холодная, тихая злость на несправедливость.
После работы Марина плелась по улице, не разбирая дороги. Февральский ветер бросал в лицо колючую крупу, но Марина даже не поднимала воротник. В голове было пусто и одновременно тесно от мыслей. Кредит. Мама. Слова Оли: «Она в тебе врага видит». Заявление Марина написала – не захотела, чтобы её уволили по статье. И теперь есть две недели, чтобы найти новую работу.
Она сама не заметила, как ноги принесли её к маленькой пиццерии на углу. Марина любила здесь бывать, когда всё было плохо. Сыр, тягучий, горячий, расплавленный сыр – лучшее лекарство от отчаяния.
Она толкнула дверь, и её окатило теплом, запахом теста и томатного соуса. В очереди перед ней стояло два человека: парень в строительной робе и… Та самая бабка. Бездомная женщина, которая утром клянчила «на хлебушек» у остановки. Та же грязная куртка, тот же платок, съехавший на лоб, те же опухшие руки, сжимающие горсть мелочи. От неё действительно пахло – тяжело, кисло, застарелой грязью и сыростью. Парень в робе демонстративно отошёл в сторону, зажимая нос.
Бабка стояла у кассы и тыкала скрюченным пальцем в витрину:
– Мне вон ту, маленькую, с грибами… Или без грибов можно, без грибов дешевле? А с колбасой сколько? – голос у неё был сиплый, простуженный. – У меня тут сто двадцать рублей… – она высыпала мелочь на прилавок, и часть монет упала на пол, покатилась под ноги. – Ой, господи, простите…
Девушка-кассир, лет двадцати, с идеальным макияжем и брезгливым выражением лица, даже не собиралась прикасаться к монетам.
— Женщина, у нас тут не богадельня. Не хватает ещё двадцать восемь рублей.
Старуха растерянно заморгала. Пальцы у неё дрожали так сильно, что она никак не могла собрать монеты.
— Доченька, может, без колбасы тогда?.. Просто горячего захотелось… Два дня супа не ела…
Парень в строительной робе фыркнул:
— Да ей не жрать надо, а мыться.
Марина остановилась у двери. Ещё утром она сама отмахнулась от этой женщины, даже не посмотрела толком ей в лицо. А сейчас вдруг увидела: старуха не пьяная. Уставшая — да. Грязная — да. Но глаза у неё были совершенно трезвые. И какие-то… потерянные.
Не успев толком подумать, Марина подошла к кассе.
— Добавьте ей, что хочет. И чай горячий.
Кассир удивлённо подняла брови.
— Всё?
— Всё.
Старуха медленно повернула голову к Марине. Несколько секунд смотрела молча, будто не верила.
— Спасибо тебе, милая… — хрипло сказала она. — Не за пиццу даже. За то, что человеком увидела.
Марине вдруг стало неловко. Слишком пафосно прозвучало. Она уже пожалела, что вмешалась.
— Да ладно вам.
Она взяла свой заказ и хотела уйти к столику, но старуха неожиданно сказала:
— Тебя с работы выгнали сегодня.
Марина резко обернулась.
— Что?
Старуха спокойно размешивала сахар в пластиковом стаканчике.
— Не выгнали ещё. Но выжили. А ты плакала. Сильно.
У Марины по спине пробежал холодок.
— Вы… следили за мной?
— Больно надо, — усмехнулась старуха. — У тебя на лице всё написано. Такие глаза бывают у тех, кого предали или унизили.
Марина промолчала.
Старуха откусила кусок пиццы, медленно прожевала и вдруг сказала:
— Не бойся терять то, что держится только на страхе.
И добавила уже совсем другим тоном:
— А начальницу твою жизнь скоро сама накажет.
Марина нервно усмехнулась:
— Хотелось бы.
— Не хотелось бы, — неожиданно жёстко ответила старуха. — Когда увидишь — поймёшь.
Она взяла стакан и ушла к дальнему столику.
Марина ещё минуту стояла возле кассы, сама не понимая, почему у неё дрожат руки.
На следующий день Ирина Сергеевна была особенно злая.
С самого утра она устроила разнос из-за неправильно заполненной таблицы, потом заставила всех переписывать коммерческие предложения по новому шаблону, а ближе к обеду вызвала Марину к себе и ледяным голосом поинтересовалась:
— Ну что, заявление не передумала забирать?
— Нет, — тихо ответила Марина.
— Правильно. Иногда надо вовремя понимать своё место.
Именно в этот момент в дверь кабинета постучали.
На пороге стоял Артём Викторович.
— Ирина Сергеевна, зайдите ко мне через десять минут. И… Марина тоже.
Начальница заметно напряглась.
Через десять минут Марина сидела в кабинете замдиректора и ничего не понимала.
Артём Викторович листал какие-то бумаги, хмурился.
— Марина, вы давно работаете в компании?
— Пять лет.
— И за всё это время у вас не было дисциплинарных взысканий?
— Нет.
Он кивнул и перевёл взгляд на Ирину Сергеевну:
— Тогда объясните мне, пожалуйста, почему лучший менеджер отдела внезапно написал заявление.
— Потому что сотрудник эмоционально нестабилен и не справляется с нагрузкой, — быстро ответила та. — Я как руководитель обязана…
— Хватит, — резко оборвал её Артём Викторович.
Марина впервые увидела, как Ирина Сергеевна побледнела.
— Вчера вечером мне на почту пришло письмо. Анонимное. С очень интересными файлами.
Он развернул монитор.
Марина увидела таблицы, переписки и какие-то документы.
— Последние полгода премии сотрудников вашего отдела перераспределялись странным образом, — холодно сказал Артём Викторович. — Часть денег уходила на фиктивные штрафы, а затем попадала на счета фирмы вашего мужа как «консультационные услуги».
В кабинете повисла тишина.
Ирина Сергеевна открыла рот.
Закрыла.
И вдруг зашипела:
— Это ложь!
— У нас есть бухгалтерия, — спокойно ответил Артём Викторович. — И служба безопасности.
Он посмотрел на Марину:
— Ваше заявление пока никуда не пойдёт. А вы, Ирина Сергеевна, сдайте пропуск.
Начальница вскочила так резко, что опрокинула стул.
— Это она! — закричала, тыча пальцем в Марину. — Это она всё подстроила! Думаете, я не вижу?! Вы давно хотели меня убрать!
Лицо её перекосилось так страшно, что Марина вдруг поняла: Оля была права. Ирина Сергеевна действительно жила в постоянном страхе. Боялась всех. Боялась потерять кресло. Боялась стать никем.
И сейчас этот страх наконец сожрал её целиком.
Вечером Марина вышла из офиса и впервые за долгое время вдохнула полной грудью.
Шёл мокрый снег. Люди спешили мимо с пакетами, кто-то смеялся, сигналили машины.
Телефон завибрировал.
Мама.
— Мариночка, ты как?
Марина неожиданно улыбнулась.
— Нормально, мам. Кажется… всё будет нормально.
Она убрала телефон и вдруг заметила через дорогу знакомую фигуру.
Та самая старуха стояла возле светофора.
Только теперь на ней было чистое тёмное пальто, волосы аккуратно убраны под шляпу, а рядом остановилась чёрная машина с водителем.
Старуха поймала взгляд Марины и чуть заметно улыбнулась.
А потом села в машину и уехала.
Марина так и осталась стоять под снегом.
И только дома, уже ночью, она вдруг вспомнила слова:
«Не бойся терять то, что держится только на страхе».
А ещё — что никто, кроме неё, не знал ни про заявление, ни про разговор в кабинете.
Вообще никто.

Из сети