Игорь тем временем делал то, что мужчины делают, когда чувствуют вину и не знают, куда её деть. Чинил всё подряд — полку, которая висела криво три года, кран на кухне, сломанный замок на кладовке. Стал забирать Антошку из садика. Однажды в воскресенье встал в семь утра и приготовил завтрак — неловкий, с подгоревшими тостами и пересоленной яичницей, но встал и приготовил.
— Пап, вкусно! — сказал Антошка.
Игорь посмотрел на меня через стол. Я взяла вилку.
— Спасибо.
Он выдохнул так, будто не дышал всё утро.
Мы так и не поговорили по-настоящему ещё долго. Кружились вокруг этого, как вокруг горячей кастрюли — близко не подойти, и оставить нельзя. Иногда по вечерам, когда Антошка засыпал, он садился рядом на диван и включал какое-то кино. Сначала я уходила под предлогом дел. Потом перестала уходить.
Однажды в такой вечер он вдруг сказал, не глядя на экран:
— Я удалил её номер. Ещё в тот же день, когда мы поговорили.
— Я знаю.
Он повернулся.
— Откуда?
— Проверила.
Пауза.
— Ты имеешь право.
— Я не сказала этого в качестве обвинения. Просто — знаю.
Он долго смотрел на меня.
— Ты злишься?
— Да, — сказала я. — Только злость какая-то тихая. Не проходит и не кричит.
— Это хуже, чем если бы кричала.
— Наверное.
Мы ещё немного посмотрели кино. Потом он взял мою руку — осторожно, как берут что-то хрупкое, что уже однажды уронили. Я не убрала. Не потому что простила. Просто рука была тёплой, а за окном шёл дождь, и Антошка спал в соседней комнате, и одиннадцать лет — это много, это целая жизнь внутри жизни.
Прошло ещё несколько недель, прежде чем я решилась сделать то, что давно крутилось в голове.
Мы сидели за ужином. Антошка уже поел и убежал смотреть мультики. Я собрала тарелки, потом вдруг остановилась посреди кухни и сказала:
— Ты хотел честности. Хорошо. Давай честно.
Игорь отложил телефон.
— Давай.
— Три года назад, когда мы поругались на майских и ты уехал к родителям на три дня, я звонила Серёже Кравцову. Мы разговаривали, наверное, часа два. Только разговаривали, ничего больше. Но я хотела большего. И он, думаю, тоже. Я повесила трубку и больше не звонила. Но я хотела. Это правда.
Игорь молчал. Потом:
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что ты ценишь честность. Ты сам сказал.
— Оль…
— Я не говорю, что мы квиты. Это было бы дешёво. Я говорю, что я тоже не стеклянная. Что нам обоим в какой-то момент стало плохо рядом друг с другом. И это не повод для гордости ни для кого из нас.
Он встал, прошёл к окну, постоял.
— Почему ты тогда не позвонила ему снова?
— Потому что представила Антошку. И тебя — не с другой женщиной, а просто тебя. Как ты пьёшь чай и читаешь что-нибудь. Ты всегда смешно читаешь — хмуришься, даже когда там ничего страшного нет. Я представила, что этого не будет. И повесила трубку.
Он долго стоял у окна. Я не торопила.
— Я не знаю, что с этим делать, — сказал он наконец.
— Я тоже не знаю. Наверное, просто жить дальше. Только по-другому.
— Как по-другому?
— Разговаривать. Вот так, как сейчас. Не раз в полгода, а просто — разговаривать.
Он обернулся. Я не знаю, что он увидел в моём лице, но он немного расслабился — плечи опустились, ушло это деревянное напряжение, которое жило в нём последние месяцы.
— Ты злишься на меня?
— Да.
— Сильно?
— Не так сильно, как месяц назад.
Он подошёл и сел обратно за стол. Напротив меня, как тогда, ночью, когда я спросила про Марину. Только теперь иначе.
— Ты думала уйти?
— Каждый день. Первые недели.
— А сейчас?
Я посмотрела на него. На эту виноватую складку между бровей, которую не видела уже несколько лет. На руки, которые всё время что-то делают, когда ему неловко — теребят угол салфетки, крутят кружку.
— Сейчас — меньше думаю.
— Это хороший знак?
— Не знаю. Наверное.
Из комнаты прибежал Антошка — взлохмаченный, с мультиком в голове и печеньем в кулаке.
— Мам, пап, там такой смешной эпизод, идите смотреть!
Игорь поднялся первым, подхватил сына на руки, тот завизжал от восторга.
— Ну идём, показывай свой смешной эпизод, — сказал Игорь.
Я смотрела им вслед. Потом накрыла недопитый чай блюдцем, чтобы не остыл совсем, и пошла за ними.
Не потому что всё стало хорошо. Просто иногда нужно сделать шаг не потому, что уже не больно, а потому что это твой дом. И твой чай. И твой смешной эпизод, на который зовут именно тебя.
Честность — опасная штука. Она не лечит. Но иногда, если повезёт, она хотя бы убирает ложь между людьми. А дальше — сами.