В августе Рая зашла в магазин по дороге на работу.
– Рай, а слыхала ль ты, что нынче первый класс-то берет Галина Валентинова? У меня внучка к ней идёт, – Альбина наклонилась под прилавок за сахаром.
– Так она разе кончила?
– Да. Ещё и в институт заочно пошла. Так что новая учительница у нас. Ходили мы уж в школу-то, знакомились. Валентина довольная ходит, гордая. Теперь полегче ей будет.
– Ну, и хорошо. Пора уж и отдохнуть.
Раиса вышла из магазина ошарашенная, а потом и вовсе остановилась – ноги не шли. Она посчитала – а ведь Антошка как раз к ней попадет через три года. Это как же! Ее внука будет учить эта Галина, сноха Валентинова!
И школы поблизости другой не было. Но Раиса эти мысли гнала. Мало ли что ещё за три года случится. Мало ли что изменится.
Но изменения долго ждать себя не заставили.
– Подумай-ка, Маш. Галина в школу пришла учительницей. И ведь, если так, то Антошка к ней попадет. Что делать-то?
Мария молчала, стучала своими спицами.
– Чего молчишь-то?
– Помирилась бы ты, мам, с тётей Валей. Плохо, когда с соседями в ссоре. Одиноко тебе.
– Чего-о? – Раиса хмыкнула, – Чего одиноко-то? Чай, у меня вы есть! Всем говорю – сношенька у меня – лучше и нету…
Мария отложила свое вязание, как-то нервно начала наматывать нитку на клубок.
– Мам, завтра отец мой приедет. Мы с Антошкой уезжаем.
– Здрасьте! Вот те… А чего молчала? Я ж приготовила б… Надо же…
– Не надо. Мы насовсем уезжаем, мам. Расстаёмся мы с Колей, разводимся.
Раиса застыла в изумлении, открыла рот. Мария продолжала старательно наматывать нитку на клубок, как будто и не сказала ничего, как будто послышалось. Часы тикали, Антошка возил по полу свою машинку. Все же как прежде. Неужели, правда?
– Чего ты говоришь-то такое? Как это – разводимся.
– Так. Я уже подала на развод. В понедельник ещё, когда с Антошкой в поликлинику ездили. Другая у него на работе, мам. И не сверхурочные никакие. Живёт уж он с ней давно.
– Чего? Враньё какое! Откуда знаешь-то? – Раиса готова была горой стоять за сына.
– Сначала люди добрые сказали, а потом и сам признался.
– Люди! Люди, знаешь…Скажешь курице, а она по всей улице. А сам… Так я ему! Ох, я ему устрою, паскуднику! Погоди-и… Он у меня! Чего мне-то не сказала? Надо было сразу!
– Это наши дела.
– Как это ваши? Как ваши-то? А я что ли не при чем? А я как же? Чай, и мне ваша семья дорога… Вот паскудник…. Вот…
– Кто паскудник? Папа? – поднял голову Антошка.
– Нет, нет, Тошенька! Что ты! Это мы так. Чужого дядьку ругаем, – замахала руками встревоженная Раиса, и зашептала снохе, – А ты погоди пургу-то гнать. У мужиков ведь бывает такое. Думаешь, у Кольки папка не гулял? Гулял ещё как. Только я его – ох, – Раиса сжала кулак, показывая– как она его, – Вот и Кольку мы в оборот возьмём. Забудет к этой … дороженьку, как миленький.
– Мам, мы уезжаем завтра. Не надо никого в оборот брать.
– Глупая ты, Маша. Такого мужика потеряешь! За мужиков ведь хороших тоже бороться надо. Ублажать, уступать, чтоб домой им хотелось…
– Уж и так… Изублажались. Переборщили мы с ублажениями. Уезжаем мы.
Раиса сменила тактику, из уговоров перешла к упрёкам, а потом и вовсе – к угрозам. Мол, внука не отдам… в суд пойду… плохая ты мать…
Антошка навострил уши, и Мария взяла его за руку и вышла во двор. Во дворе свекровь такие разговоры вести побоится. Маша уже ругала себя за то, что сказала. Надо было объявить перед самым приездом отца.
Но свекрови с утра на работу, а уезжать, попрощавшись на скорую руку, не хотелось. Марию трясло, руки мелко дрожали. Вот была-была сношенькой, и вдруг – в суд … плохая мать …
На грядках своего огорода, согнувшись, копошились Галина с мужем. Галя увидела Машу, помахала ей рукой. Маша тоже махнула – жаль будет расстаться с такими соседями. Вот ведь вместе трудятся. А они Колю оградили от всего огородного – работает, устает. Приезжал – ему под нос полотенце свежее, еду горячую… А он вон как…
Раиса вышла тоже. Села рядом на скамью. Смотрела на соседей и на внука.
– Прости! Переборщила я… Как же так ..., – свекровь заплакала.
Марии жаль было свекровь. Понимала – мир ее рушится. Весь смысл жизни свекрови был в идеальности ее дома и семьи. И всё – коту под хвост. Колька, всего скорей, так и останется жить с новой своей пассией. А нет, так другую найдет. Вряд ли будет жить здесь, с матерью. Не таков он.
Маша долго терпела нелюбовь к себе, старалась, как могла, что-то изменить. Но Николай был с ней холоден. Приезжал домой, как дань отдавал. Даже Антошку и того не любил. Есть и есть ребенок, мамка с бабкой пусть нянчатся. И эта новость о том, что муж гуляет не удивила. Просто поставила окончательную точку.
– Мы ж недалеко. Приезжать будем. А подрастет Антошка, на каникулы к тебе приедет. Не плачь. Не конец же света…
– Как не конец-то… Как? Маш, подумай ещё… Ведь…
– Уезжаем мы, решено это, – впервые сношенька не поддавалась, была жестка.
Раиса тихо утирала слезы, чтоб соседи не видели.
– Ты не говори только тут никому. А вдруг да помиритесь. Скажем – погостить к родителям поехала… Скажем…
– Хорошо, мам. Как хочешь. Не скажу. Но ведь все равно придется. Не помиримся мы. Это я тебе точно говорю. Уж прости.
– Так ведь человек предполагает, а Бог располагает. Кто знает, как жизнь-то повернет? Кто знает…, – она утёрла нос, – Одно хорошо.
– Что?
– Антошка в первый класс к этой, – она показала подбородком на Галину, – К этой не пойдет, – шмыгнула.
– Ой, мама! – Маша покачала головой, – Помирились бы вы с тетей Валей. Чего делить-то?
Раиса всё ещё надеялась. На следующий день она на работу не пошла, забежала к тепличной работнице, велела отпроситься за нее. Маше сказала, что ушла на работу, а сама поехала на механический завод. Сына там отыскала, на проходную вызвала, речь приготовила. Но не вразумила, он и слушать не стал, махнул рукой, велел домой ехать и скрылся за воротами.
Раиса расстроилась. Осталось одно – опять взяться за сноху. Но та упрямо собирала вещи.
– Так и знай! Не сноха ты мне больше, коль уедешь сейчас. И ноги твоей тут не будет! Это ты виновата, что бросил он тебя. Не сберегла мужика! Неинтересная ты, скучно ему с тобой! И к вам я не приеду! Одумайся!
Вечером приехал отец Маши, солидный и серьезный, даже от чаю отказался. Видя настрой дочери, ее измученный вид, не стал и разговаривать, помог перетащить вещи и увез дочь и внука.
Раиса сидела посреди развала, опустив руки. Не хотелось вообще ничего, ни порядок наводить, ни плакать. Пустота в душе и сердце …
Мерк и изникал за окнами свет, замирали шумы, оседала на село темная ночь, а Раиса так и сидела, согнувшись, почти упав грудью на свои колени. И лишь, когда чуть не свалилась с табурета, перешла на койку.
Так и уснула, одетая. Утром разбудила мычащая корова. Хозяйка проспала дойку. Она заставила себя встать, огляделась – никогда не просыпалась в таком беспорядке. Доила нестарательно, даже вымя не помыла. Молоко вжикало о ведро, и этот звук не радовал, как раньше, а раздражал. Жить не хотелось, не то что хозяйством заниматься.
И не успела дойти до работы, как услышала.
– Утречко доброе, Рай! Чего у вас, разводятся твои? Уехала сноха-то? – Татьяна с бабами шла с фермы.
– Чего это? Почему разводятся? Погостить ее отец забрал, – не своим голосом тихо сказала Рая.
– Погостить? А? Вон оно как…
Бабы неспешно пошли дальше. Они молчали. Но Раиса понимала, отойдут подальше, начнут разговор о ней. Значит, знают уж в селе. Маша не могла разболтать, не такая она. Но на заводе с Колькой работали сверстники, другой народ из села. Прознали. Чужой рот – не свои ворота, не затворишь.
И стало невероятно стыдно. Ей-то за что стыдиться? Раиса спрашивала сама себя, следует ли ей стыдиться за себя и за Кольку, если сам он не ведает стыда? И сама ж себе и отвечала – если б не хвасталась столь сильно семейными узами сына, если б не кичилась…
Вот и с Валентиной нехорошо вышло. Теперь уж совсем нехорошо. Они – семья. Сноха – учитель, да и сын в агрономах уже, а она – одна. Ни сына, ни снохи, ни внука.
Никому она не нужна. Так бы и сгинула, провалилась сквозь землю! Или б хоть сделала вид, что нет ее вовсе. Сделала вид…
И Раиса притихла. Стала вдруг молчаливой, в магазин ходила редко, на работе от всех отходила, отмалчивалась, хозяйство свое вела не бойко, а только лишь, чтоб шло. Двор ее начал засыпаться осенней листвою, которую она и не убирала.
Вечерами Галинка шуршала тетрадками, а Валентина, укладывала внучат и из окна их комнатки приглядывалась к дому соседки. Гас вечерний свет, ярче обозначились окна соседних домов, ложились слабые тени, осенним сиянием покрывались освещенные окнами деревья. И только дом соседки оставался темным. Такой живой прежде дом грустил вместе с его хозяйкой.
Жила в Валентине ещё обида, но жалость вымещала ее. Валентина всё думала: вот ей никогда не было стыдно за сына. И что? Неужто взять за право поучать и виноватить?
И как бы, интересно, она себя повела, поведи ее сын себя вот так, как Колька? Тоже стала б тише воды ниже травы, как Раиса? Наверное — да. А ведь Раиса яркая, боевая была всегда, горделивая. Выходит не характер рулит человеком, не суть, данная от рождения, а судьба его, поведение близких. Или это Бог ставит перед человеком испытания, которые меняют его в корне – вроде как, учит.
Ну, ему-то, Богу, можно и поучить, на то он и Бог. А вот люди друг друга учить должны бережно, без указов да порицаний. Мало ли, что может в жизни случиться.
Валентина пошла к дремавшему уже сыну. Растолкала чуток, задала вопрос. А потом доложила снохе:
– Галь, я к соседке схожу.
Галина оглянулась удивлённая.
– К какой соседке?
– К Раисе.
Сноха только пожала плечами. Ну, надо же … Почти полгода в ссоре и вдруг…
Валентина тихонько постучалась в темный дом. Спит может? Но за дверь зашаркали тапки, дверь отворила хозяйка. Меж бровями складка, а глаза настороженные.
– Не спишь, Рай? Доброй ночи…
– Не сплю…, заходи.
– Я чего сказать-то пришла… А чего темно как у тебя? И телевизор не смотришь…
– Не хочу. Чего там смотреть-то?
– Я чего сказать-то пришла… Я …
– Валь, ты простишь меня, дуру, а?
– Да что ты, Рай! Простила давно…
– Я ведь не со зла, я ведь думала …, а ты смотри как. Одна я, Валь…, – Раиса упала на табурет, положила голову на стол и зарыдала.
Валентина повключала свет, подошла к плите, чтоб поставить чайник, и ужаснулась увиденному – у чистюли и хозяюшка Раисы на кухне – настоящая помойка. Пропавшие продукты в кастрюлях и на столе, грязная посуда и залитая плита.
– Так! А ну-ка! Где тут у тебя чистящее средство? Ишь ты! Распустила она нюни! Подумаешь, разошлись! Внук приедет, погостить, а у тебя…
– Не приедет…
– Поссорились? – Валентина жалостливо смотрела на Раису.
– Наговорила я всякого! Ох, Валя, наговорила! Дура я дура…Остановить ее хотела.
– Это ты можешь. Факт. Ну, так… Ну, так ведь прощения попросить можно. Понимает все, простит.
– Думаешь?
– Уверена. Я же простила. Вот завтра мой Саня технику пригонит, мы тебе картошку копнём, собрать тоже поможем. Да и поезжай. За скотиной и хозяйством мы с Галиной присмотрим. Главное, перед собой повинись. Ошибки ведь всегда прощаются, если есть смелость признать их. А она простит. Сама же говорила – не сноха у тебя, а сношенька.
Вместе они поубрались. Раиса пооживилась, обнадежилась. Она всё думала и думала о Маше. Не о сыне, а о снохе думала.
И казалось ей теперь, что все, что делала она по отношению к ней было неверно, и есть и ее вина в том, что не вышло у них семьи.
Не сноха у нее была, а сношенька… Не будет больше таких.
Вскоре она ехала к снохе за прощением…
Лишь бы простила … Лишь бы …
***
Автор: Рассеянный хореограф