Аркадий позвонил днем, говорит: «Накрой стол, ребята придут получку отметить». Я спросила, кто. Он перечислил. «Гришка, Сенька, Борька». Я сказала хорошо и повесила трубку. Потом долго сидела на краю кровати. Руки дрожали. Это был мой шанс. Все трое здесь. Аркадий тоже придет. Может, такой возможности больше не представится.

Тамара встала, подошла к зарешеченному окну, посмотрела на светлеющее небо.

— Я достала провода и скотч, положила под диван, чтобы под рукой были. Приготовила феназепам. 20 таблеток растолкла в порошок. Высыпала в пустую бутылку из-под водки, поставила отдельно, запомнила место. Накрыла стол, огурцы соленые, помидоры маринованные, сало, колбаса, хлеб. Все как обычно. Руки дрожали так, что нож дважды падал на пол. Переоделась в чистое. Посмотрела в зеркало. Серое лицо. Пустые глаза. Сказала своему отражению: «Сегодня все закончится. Так или иначе, закончится».

— И вы не испугались? Не передумали? — Зубарев не выдержал. Задал вопрос сам.

Тамара вернулась на стул.

— Очень испугалась. Но страх перед тем, что они со мной сделают, если я не решусь, был сильнее. Я уже прошла через то, через что не должен проходить ни один человек. Мне нечего было терять. Только жизнь. Но это и так была не жизнь. Это было существование. Они пришли в половине девятого. Аркадий, Гришка и Сенька. Шумно, привычно, по-хозяйски, будто к себе домой. Борька позвонил, задержится на час. Троица сразу за стол.

Тамара расставила бутылки. Три обычных и одну помеченную, с феназепамом. Сенька открыл первую, разлил по стаканам. Выпили, закусили. Разговаривают, смеются. Обычная пьянка. Тамара сидела в углу и молчала. «Что сидишь, как неродная?» Аркадий посмотрел на нее: «Присоединяйся». «Болею». Первую бутылку прикончили за 20 минут. Сенька потянулся ко второй. Тамара поднялась первой. «Я открою». Взяла помеченную, отнесла на кухню, встряхнула, вернулась, разлила. Никто ничего не заметил. Водка горькая. Феназепам тоже горький. Все слилось.

Они выпили еще раз и еще. Бутылка опустела. Гришка начал рассказывать анекдот, запнулся на середине, засмеялся сам.

— Что-то меня того, голова кружится. Водочка крепкая попалась, — кивнул Сенька.

Аркадий пробовал из третьей.

— Нормальное? Просто хлещете быстро. Помедленнее надо.

Но было уже поздно. Минут через десять Сенька опустил голову на руки, глаза закрылись, захрапел прямо за столом. Гришка попытался встать, чтобы выйти в коридор. Схватился за стену.

— Братан, мутит что-то. Может, отравились?

Аркадий поднялся и тоже пошатнулся. Увидел Тамару. Она сидела в углу и молча смотрела на него, без страха, без торопливости, не отводя взгляда. И что-то в этом взгляде, что-то, чего он раньше никогда в ней не видел, заставило его остановиться.

— Тамара. — Голос пьяный, испуганный. — Вызывай скорую, ребятам плохо.

Он сделал шаг к ней и упал на колени. Попытался подняться, ноги не слушались. Поднял взгляд и увидел. Понял.

— Ты… — Губы еле шевелились. — Ты что наделала?

Она встала, подошла, присела перед ним на корточках, посмотрела в глаза.

— То, что должна была сделать давно.

Аркадий попытался доползти до двери. Не хватило сил. Лег на бок, прошептал что-то. Глаза закрылись.

Тамара сидела на полу среди трех бесчувственных тел. Часы на стене тикали. Она слышала каждый удар. Один за другим. Ровно. Безучастно. Тишина в квартире была такой, какой здесь не было полгода. Она встала, достала из-под дивана провода и скотч. Начала со стола. Сенька первый свалился со стула, лежал прямо на полу. Она перевернула его на живот. Тяжелый. Завела руки за спину, намотала провод. Плотно. Виток за витком. Сверху скотч. Три слоя. Потом ноги. Потом рот. Методично. Без злости. Без торопливости. Просто делала то, что нужно. Гришку нашла в коридоре, осел у стены, связала так же, проверила каждый узел. Аркадий лежал у дивана, храпел, она постояла над ним долго, молча. Этот человек говорил, что любит ее, обещал защищать, потом превратил ее в общую вещь для своей компании. Наклонилась к его уху.

— Ты думал, что буду терпеть до конца? Ошибся.

Связала, руки, ноги, рот скотчем заклеила. Все трое лежали в разных углах квартиры. Часы показывали 11 вечера. Борька должен был прийти в половине 12-го. Тамара села на табурет. Закурила. Стала ждать. Борька не пришел. Она ждала до полуночи. Слушала каждый звук на лестнице. Шаги, хлопанье дверей, голоса. Чьи-то разговоры внизу. Не его шаги.

Около полуночи Сенька начал просыпаться. Застонал, задергался. Провода держали. Открыл глаза, увидел Тамару. Непонимание, потом страх. Она подошла, опустилась на пол рядом.

— Привет, Сенька, как спалось?

Он замычал, забился. Она покачала головой.

— Не надо, лучше слушай.

И начала говорить. Тихо, ровно, глядя ему в лицо. Рассказывала все, что они с ней делали. Каждый случай. Каждое слово, которое они произносили. Каждую деталь. Сенька слушал. Сначала в глазах злость. Потом что-то другое. Может стыд. Может только страх. Потом проснулся Аркадий. Та же история. Непонимание. Ужас. Начал биться так, что опрокинул рядом стул.

Грохот разнесся по квартире. Тамара подошла. Тихо, иначе хуже будет. Гришка проснулся последним. Самый крепкий из троих. Дольше всех отходил. Открыл глаза и сразу все понял. Без удивления, без растерянности. Только ярость. Стал биться яростно, так что Тамара испугалась. Вдруг провода не выдержат. Выдержали.

Она взяла ремень. Кожаный, тяжелый, с бронзовой пряжкой. Аркадия ремень. Тот самый, которым он ее бил. Подошла к Сеньке, ударила. Он взвыл сквозь скотч. Ударила еще раз. Потом Гришку, потом Аркадия. Не от ярости. Ярость давно выгорела дотла. От холодного, почти механического желания, чтобы они поняли. Телом поняли. Что такое боль от чужих рук? Что такое беспомощность? Что такое невозможность сопротивляться?

Сколько времени прошло, она не знала. Рука устала, она остановилась. Присела на табурет, закурила, смотрела на всех троих. Хрипели, стонали. Сенька плакал, это было слышно даже сквозь скотч. Она поняла, что не чувствует ничего: ни облегчения, ни удовлетворения. Только пустоту. Она хотела их убить. По-настоящему хотела. Взяла подушку, подошла к Гришке, прижала к его лицу. Он забился. Она считала. Десять, двадцать, тридцать. Убрала подушку. Не смогла. Не убийца она. Просто человек, которого загнали в угол. Решила ждать утра. Позвонить в милицию. Пусть отвечает по закону. Пусть судят. Пусть сидят.

В третьем часу в дверь постучала Прасковья Степановна. Тамара поняла: все, конец ожидания. Она сама взяла трубку, набрала дежурного, назвала адрес.

— Здесь происшествие. Приезжайте.

Потом вернулась на табурет. Закурила. Стала ждать Зубарева.

Допрос шел уже больше двух часов. Паршин несколько раз менял кассеты в диктофоне. Зубарев исписал два блокнота. За окном давно рассвело, по коридору слышались голоса. Отделение просыпалось, начинался рабочий день. В дверь постучали. Вошел сержант Рябов, доложил вполголоса.

— Гришка и Сенька дают показания в разных кабинетах. Говорят, что Тамара их заманила специально, что хотела ограбить, что она психически больная и опасная. Требуют немедленно составить заявление.

Паршин усмехнулся.

— А грабить? У них в карманах пусто. Гришка на учете в районном отделении. Две ходки за плечами. Сенька тоже не первый раз в протоколах светится.

Тамара слушала, не поворачивая головы. Потом сказала тихо.

— Конечно, врут. А что им еще остается? Правду говорить, что они со мной делали эти полгода?

Паршин наклонился вперед.

— Нам нужны подробности. Если с их стороны были преступления, это важно для дела. Расскажите все, что было. Полностью.

Она молчала долго, смотрела на свои руки, переплетала пальцы, разжимала. На костяшках засохшая кровь, под ногтями темные полоски. Потом начала говорить. Тихо, монотонно, глядя в стол.

В дверь снова постучали. Зашел майор Лукьянов. Грузный, с красными щеками, остановился у порога.

— Как тут дела? Протокол готов?

— Работаем, товарищ майор, — ответил Паршин. — Ситуация сложная. Возможно, потребуется психиатрическая экспертиза подозреваемой.

Лукьянов посмотрел на Тамару. Она спокойно встретила его взгляд. Прямо, открыто, без тени истерики или растерянности. Он покачал головой.

— Вменяемая она. Вполне вменяемая. Просто доведенная до ручки. Продолжайте. Мне нужен полный протокол к обеду.

Ушел, тяжело ступая по коридору. Тамара тушила окурок о край пепельницы. Подняла взгляд на Паршина.

— Так что дальше, товарищ следователь? Рассказать, как именно я с ними разбиралась?

— Рассказывайте все подробно. Именно так, как было.

Паршин вставил новую кассету.

— Они пришли в половине девятого вечера, — начала она снова уже знакомым ровным голосом. — Аркадий, Гришка, Сенька. Борька позвонил. Сказал, задержится на час. Я встретила троих. Они сразу за стол. Привычно, уверенно, как к себе домой. Я расставила бутылки, три обычных и одну помеченную. Открыл первую Сенька, разлил по стаканам. Выпили, закусили. Болтают, смеются. Обычная пьянка.

Я сидела в углу, молчала. Аркадий спросил, почему молчу. Я сказала, болею. Первую бутылку они уговорили минут за двадцать. Сенька потянулся ко второй. Я встала первая. «Я открою». Взяла помеченную, отнесла на кухню, встряхнула. Порошок давно растворился. Принесла, разлила по стаканам. Никто ничего не заметил. Водка горькая, феназепам тоже горький. Все слилось. Выпили еще раз, потом еще. Бутылка опустела.

Гришка начал рассказывать какой-то анекдот, запнулся на середине, засмеялся сам над собой. «Что-то меня того, голова кружится». Сенька тоже кивнул. Мол, водка крепкая попалась. Аркадий пробовал из третьей бутылки. Сказал, что нормальное, просто пьют быстро. Но было уже поздно. Феназепам начал действовать. Минут через десять Сенька положил голову на руки прямо за столом и захрапел. Гришка попытался встать. Ноги не держат. Схватился за стену. Аркадий поднялся. Тоже качается.

И тут он посмотрел на меня. Я сидела в углу и молча смотрела на него. Никуда не торопилась. Не вскакивала, не звонила. Просто смотрела. И по его лицу я увидела. Он начал понимать. «Вызывай скорую, ребятам плохо», — говорит. Голос уже испуганный. Сделал шаг ко мне, упал на колени. Попытался подняться, не смог. Посмотрел на меня снизу вверх. «Ты что наделала?» Я встала, подошла, присела перед ним, посмотрела в глаза. «То, что должна была сделать давно». Он попытался доползти до двери. Силы закончились. Лег на бок, прошептал что-то и отключился.

Тамара ненадолго замолчала, потом продолжила.

— Я достала провода и скотч из-под дивана. Начала с Сеньки. Он сидел за столом, упавший головой на руки. Стянула его на пол. Перевернула на живот. Тяжелый, килограммов 80. Едва справилась. Завела руки за спину. Провод, виток за витком, плотно. Сверху скотч. Потом ноги, потом рот. Проверила каждый узел, перешла к Гришке, он осел у стены в коридоре, связала так же.

Потом Аркадий, последний, стояла над ним долго, она опустила взгляд. Этот человек говорил, что любит меня, что защитит, что мы вместе. Потом сделал меня рабыней для себя и своих дружков. Я наклонилась к его уху и прошептала: «Ты думал, что буду терпеть вечно. Ошибся». Связала. Все трое на полу, в разных углах. Часы показывали одиннадцать. Борька должен был прийти в половине двенадцатого.

Я села на табурет, закурила, стала ждать. Слушала каждый шорох на лестнице, каждый звук в подъезде. Шаги, голоса, хлопанье дверей. Не его шаги. В полночь Сенька начал просыпаться. Дергается, мычит, глаза открыл. Сначала непонимание, потом страх. Я подошла, села рядом на пол. «Привет, Сенька, слушай». И начала рассказывать. Все, что они со мной делали. Подробно. Каждый случай. Он слушал. Сначала злился. Потом что-то менялось в глазах. Не знаю что. Может, понимание. Может, просто страх.

Аркадий проснулся следом, начал биться, стул рядом опрокинул, грохот на весь этаж. Я подошла. Тихо, иначе хуже будет. Гришка проснулся последним, самый крепкий, без удивления, без растерянности, только ярость. Бился так, что я боялась, провода лопнут. Не лопнули. Я взяла Аркадиев ремень, кожаный, с тяжелой пряжкой, тот самый, которым он меня бил. Подошла к Сеньке, ударила, потом Гришку, потом Аркадия. Методично, спокойно, не от злости, от желания, чтобы они поняли, кожей, телом поняли. «Каково это? Боль от чужих рук, когда не можешь защититься».

— Долго? – тихо спросил Паршин.

— Не знаю. Может, час, может, больше. Рука устала. Спина у всех троих была в кровавых полосах. Они стонали. Плакали. Сенька особенно. Он вообще хлипкий. Я остановилась. Присела на табурет. Закурила. Смотрела на них. И поняла, что не чувствую ничего. Ни облегчения, ни радости. Только пустоту. Я хотела их убить, — сказала она просто. — Честно хотела. Взяла подушку, подошла к Гришке, прижала к лицу. Он задергался. Я считала. Десять, двадцать, тридцать. Убрала. Не смогла. Не убийца я. Просто человек, которого довели до края. Тогда решила. Жду до утра и звоню в милицию. Пусть отвечает по закону. Пусть сидят. Борька так и не пришел. В третьем часу Прасковья Степановна начала стучать в дверь. Я сама позвонила дежурному, назвала адрес, вернулась на табурет, стала ждать вас.

Паршин выключил диктофон, долго молчал, потом спросил.

— Почему вам так важно было, чтобы Борька тоже оказался здесь?

Тамара посмотрела на него ровно.

— Потому что Борька был хуже всех. Гришка – уголовник, привык брать, что плохо лежит. Сенька слабак, шел за компанию. Аркадий трус, который прятал свою гнилость за чужими спинами. Но Борька… Борька получал удовольствие от моей боли, от моего страха. Он это придумывал, он это организовывал, он говорил мне, что я должна быть благодарна, что такая, как я, детдомовская, вообще никому не нужна. А они хотя бы внимание обращают. Он хотел, чтобы я это чувствовала. Хотел, чтобы я сама себя ненавидела. Он был худшим. И он должен был ответить вместе со всеми. Но не вышло. Значит, не судьба.

Зубарев записал последнее слово и закрыл блокнот. Посмотрел на девушку напротив. 25 лет. Детдом, завод, эта квартира. Некуда было идти. Буквально некуда. И она придумала единственный выход, который у нее был.

***

Прошло 4 месяца. Июль 1989 года навалился на Свердловск тяжелой влажной жарой. Асфальт размягчался и прилипал к подошвам. Липы у здания суда стояли пыльные и неподвижные. Ни малейшего ветра. Зубарев курил у входа, прислонившись к каменной стене. Сегодня объявляли приговор. Четыре месяца были странными. Тамара сидела в следственном изоляторе. Зубарев заходил несколько раз. Официально. По делу. Она держалась. Читала книги, которые приносила активистка из городского женсовета. Не жаловалась. Ни разу не заплакала при нем.

Суд был закрытым, адвокат настоял, чтобы не разглашались подробности. Прокурор, молодой и честолюбивый, требовал 8 лет строгого режима, нанесения тяжких телесных повреждений, незаконное лишение свободы. Адвокат, пожилой, с усталым лицом и хорошей памятью на прецеденты, настаивал на условном сроке, ссылаясь на систематическое насилие со стороны потерпевших. Гришка, Сенька и Аркадий давали показания путанные и противоречивые, то утверждали, что Тамара напала без причины и хотела их ограбить, то признавались, что отношения были, но по взаимному согласию, то требовали психиатрической экспертизы.

Борька не явился, исчез из города сразу после той ночи, будто сквозь землю провалился. Розыск его так и не нашел. Психиатрическая экспертиза признала Тамару вменяемой. Стресс – да, депрессия – да, но не психоз, не шизофрения. Она понимала свои действия, контролировала их, значит отвечать должна.

Зато свидетелей защиты оказалось достаточно. Прасковья Степановна рассказала суду, что месяцами слышала из квартиры крики, видела Тамару с синяками и ссадинами, боялась этой компании. Врач из районной поликлиники подтвердила, что девушка приходила с травмами и каждый раз говорила, что упала. Начальник цеха сказал просто: «Прекрасный работник, тихий и ответственный», пока не съехалась с этим Мельниченко. Судья, женщина лет 50, седая, с глубокими морщинами и усталыми глазами, которые за годы работы, видно, тоже повидали немало, слушала все это внимательно, записывала, задавала вопросы коротко, по существу. В конце обратилась к подсудимой.

— Кузнецова, вы раскаиваетесь в содеянном?

Тамара встала, расправила плечи, посмотрела судье прямо в глаза.

— Раскаиваюсь, что не убила их всех четверых. Если бы знала, что все так закончится, убила бы. Тогда хоть сидела бы за дело.

В зале ахнули. Адвокат закрыл лицо руками. Прокурор удовлетворенно чиркнул что-то в блокноте. Судья ударила молотком. Один раз. Четко, без лишней эмоции.

— Тишина в зале.

Зубарев сидел на задней скамье и смотрел на Тамару. Она стояла в деревянной клетке для подсудимых, худая, бледная, в казенном сером халате. Волосы острижены коротко, в изоляторе подстригли. Смотрела прямо перед собой. Судья поднялась. Зал поднялся следом.

— Признать виновной по статье 111, часть 1 Уголовного кодекса РСФСР умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на 3 года. Меру пресечения оставить прежней. Содержание под стражей.

3 года. Могло быть 8. Могло быть гораздо хуже. Адвокат выдохнул с облегчением. Прокурор недовольно поджал губы. Тамара не отреагировала, просто кивнула едва заметно.

Судья продолжила. И именно эти слова Зубарев запомнил навсегда:

— При назначении наказания суд учел наличие смягчающих обстоятельств, а именно: систематическое противоправное поведение потерпевших, длительное физическое и психологическое насилие в отношении подсудимой. Суд приходит к выводу, что подсудимая действовала в состоянии аффекта, вызванного многомесячной психотравмирующей ситуацией, выхода из которой она не имела возможности найти в силу отсутствия социальных связей, жилья и средств к существованию.

Молоток. Удар по столу.

— Заседание закрыто.

Конвойные вошли в клетку. Тамара сделала шаг к выходу, потом обернулась. Нашла взглядом Зубарева на задней скамье. В серых глазах было что-то, чего раньше он в них не видел. Ни радость, ни торжество. Что-то тихое. Что бывает, когда многолетняя боль, наконец, немного отпускает. Не вся, но самый краешек. Облегчение. Просто облегчение. Она чуть улыбнулась, уголком рта едва заметна. Первый раз за все то время, что он ее знал. Потом отвернулась и пошла.

Зубарев вышел из зала на улицу. Жара ударила в лицо горячей волной, солнце слепило глаза. Он закурил, прислонился к каменной стене здания суда, смотрел на пустую улицу. У фонтана напротив сидели старушки с вязанием. Мимо проехал велосипедист. Пробежала девочка с мороженым, за ней запыхавшаяся мама. Обычная жизнь, обычный советский город. Ничего не изменилось. Никто здесь не знал, что только что произошло в зале суда на втором этаже. Никому, в общем-то, не было дела. Зубарев докурил, бросил окурок в урну. Достал из кармана блокнот, тот самый, который исписал в ту мартовскую ночь. Полистал. Свои же почерки, торопливые записи, стрелки, имена, даты, факты. Он думал о том, что будет дальше.

***

Аркадий Мельниченко вышел из больницы через три недели после той ночи. Сотрясение прошло. На суде держался нагло, постоянно перебивал адвоката Тамары. Через полгода после приговора его нашли у пивного ларька на Уральской. Мертвого. Ударили бутылкой по голове в пьяной драке с такими же, как он. Дело завели, никого не нашли, закрыли за отсутствием подозреваемых.

Гришка вышел из истории относительно целым. Побои зажили, показания его, путанные и противоречивые, суд во внимание почти не принял. Через 8 месяцев после суда над Тамарой он сам оказался на скамье подсудимых. Квартирная кража, третья ходка. Получил 6 лет. Зубарев узнал об этом случайно, из сводки происшествий.

Сенька тихо спился, работу потерял в 91-м, когда завод встал. Пил сначала по-человечески, потом по-настоящему. В 32 года его нашли в подъезде на Малышева, цирроз. Врачи сказали, что тянул на последнем до последнего и не обращался. Похоронили в складчину, родственников почти не нашлось.

Борька так и не объявился. Ни розыск, ни случайные люди. Никто его больше не видел в Свердловске. Может, уехал далеко и начал другую жизнь. Может, та жизнь его сама настигла где-то по дороге. Зубарев иногда думал об этом и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Некоторые люди уходят в никуда. И это, возможно, самое справедливое из того, что с ними могло случиться.

Тамара вышла досрочно: через два года и три месяца после приговора за примерное поведение. Зубарев узнал об этом от одного знакомого из управления. Хотел было найти ее, поговорить, но не стал. Подумал, у нее теперь своя жизнь, та, которую она сама выбрала, та, которую она себе отвоевала. Он думал об этом деле долго, много лет. Думал о том, что такое справедливость и где проходит граница между местью и защитой. Думал о том, как система, которой он служил всю жизнь, не смогла защитить эту девушку тогда, когда это было нужно. Думал о том, что она была совершенно одна, без семьи, без связей, без денег, без документов на жилье, загнанный в угол человек, и она сделала единственное, что могла. Иногда, особенно в такие дни, как этот мартовский, Зубарев снова видел ее, стоящую в дверном проеме, с пустыми глазами и кровью на руках. Слышал ее голос. «Входите, товарищ милиционер, я вас ждала».

Он за 20 лет в милиции встречал настоящих преступников. Людей, которые переступали через других ради удовольствия, ради денег, ради власти. Людей, в которых не было ничего человеческого, как он ни искал. Тамара Кузнецова к ним не относилась. Она была человеком, которого довели до края, но не сломили до конца. Который нашел в себе что-то, что не позволило согнуться окончательно. Когда человека загоняют в угол, он кусается. Это не храбрость и не жестокость. Это инстинкт. Это жизнь. Тамара кусалась и выжила.

Автор: Истории из жизни