Все потеряло смысл. Я не пил, не дебоширил. Просто… перестал чувствовать. Выучился на сварщика – это такая работа, где можно спрятаться в маске и за шумом аппарата не слышать собственных мыслей. Я построил вокруг своего сердца крепость, но внутри этой крепости продолжал жить тот самый наивный парень, который верил в одну-единственную любовь на всю жизнь.

И когда я увидел фото в сети… ту самую аферистку… вдруг очнулся. Она была очень похожа на Лику. Но главное – текст под фото. «Все еще верю в любовь». Глупо, да? А я написал. И в ответ полетели слова, которые я ждал все эти годы. Она писала о любви навсегда, о верности, о том, что ищет чего-то настоящего. Это был ключ, идеально подошедший к замку моей крепости. Так хотелось снова поверить в сказку, что сам себя убедил не обращать внимания на странности. Я купился не на ее ложь. Я купился на отголосок своей собственной мечты. Мне нужна была не она. Мне нужно было доказательство, что та любовь, в которую я верил, не была глупостью. Что она возможна.

Знаешь, что самое странное? Суд стал для меня не наказанием, а освобождением. Да, сначала было страшно обидно, потом больно и стыдно. Но когда я увидел эту женщину – обычную, испуганную, жалкую… иллюзия окончательно рассеялась. Призрак Лики наконец-то перестал меня преследовать. Я смог его похоронить. И мои деньги… я воспринял как плату за сеанс экзорцизма. Дорого, конечно. Зато эффективно.

Артем замолчал и посмотрел на Катю, будто ожидая ее вердикта – обвинительного приговора за наивность. Но она молча протянула руку и накрыла его ладонь своей. Рука у нее была теплой и твердой.

– Спасибо, что рассказал, – тихо сказала она. – Теперь я понимаю. Ты не чудак. Ты… просто верен себе.

***

Катю не зря на работе все называли по имени-отчеству. Она была строгая, неразговорчивая и очень ответственная. Вся в работе, никакой личной жизни. Когда коллеги пару раз увидели ее в компании Артема – тот встречал девушку по вечерам – удивились и забеспокоились.

Судья Марина Викторовна, женщина лет пятидесяти с взглядом, способным остановить преступника на расстоянии, первой нарушила молчание:

– Ну что, Екатерина Михайловна меня поразила. Я думала, у нее картотека вместо сердца . А там, смотри-ка, роман с потерпевшим романтиком закрутился.

Ее коллега, судья помоложе, Игорь Олегович, усмехнулся, разминая затекшую шею:

– Ну, … с его-то наивностью, он больше напоминает обвиняемого в недоразвитости инстинкта самосохранения. Или вечного потерпевшего по статье «Излишняя доверчивость». Екатерина Михайловна, выходит, взялась за его… перевоспитание?

– Игорь, не надо цинизма, – отрезала Марина Викторовна, но в уголках ее губ играла улыбка. – Мужик-то, слышно, работящий, руки золотые. И поступок его был… нестандартный. В нашем конвейере редко встретишь человека, который принципы выше денег ставит.

В курилке адвокат Станислав, частый гость в стенах суда, разводил руками:

– Вот уж чего не ожидал, так это романтики в зале суда. Сериал какой-то, а не работа.

Все видели, как Екатерина Михайловна изменилась. Она не стала менее профессиональной, но… смягчилась. Иногда у нее на губах играла легкая улыбочка, когда она смотрела на телефон. Она стала носить на шее тонкую серебряную цепочку, которой раньше не было.

За спиной влюбленной Кати коллектив разделился на циников и лириков.

Мужчины строили мрачные прогнозы о незавидной судьбе «спасительницы глупых рыцарей» и цинично шутили: «Ну что, готовьтесь к приглашению на свадьбу. Вас же, коллеги, в свидетели запишут. Показания давать будете: «Да, я видел, как ответчик в лице секретаря похитил сердце потерпевшего».

Женщины, особенно молодые, восхищались: «Это так прекрасно! Екатерина Сергеевна всегда такая строгая, неприступная. А он такой… травмированный, но добрый. И красивый. Это же готовый сюжет!»

Бухгалтер Валентина Ивановна, хмурилась:

– Да хватит вам, завидуйте молча. Мы тут давно забыли, что такое искренние чувства. Мужика с добрым сердцем сейчас днем с огнем не сыщешь. А Катя умница. Пусть хоть она счастлива будет.

Как-то раз, за очередным утренним кофе, Игорь Олегович не удержался и спросил секретаря с нарочито невинным видом:

– Екатерина Михайловна, а как там ваш… гм… благородный спаситель? Не подал ли еще на кого-нибудь иск из великодушия?

Все замерли в ожидании взрыва.

Катя медленно отпила глоток кофе, поставила чашку и посмотрела на него своим ясным, спокойным взглядом:

– Игорь Олегович, если вам так интересны личные дела потерпевших по закрытым делам, я могу предоставить вам полный доступ к архиву. Вас интересует дело № 3-452/18? Или, может быть, № 2-187/19? Там тоже были весьма… колоритные личности.

Наступила мертвая тишина. Игорь Олегович поперхнулся и откашлялся. Он понял все с полуслова: Катя вела и его дела, и знала о нем такие детали, которые он предпочел бы не афишировать.

– Нет-нет, Екатерина, что ты! Я так, просто… по-дружески поинтересовался.

– Ценю вашу заботу, – ее голос был сладок, как мед. – Но моя личная жизнь не является предметом судебного разбирательства. Пока.

С этого момента открытые насмешки прекратились. Их сменило уважительное, немного недоуменное любопытство. Кульминацией стало утро, когда у здания суда ее высадил из скромной, но аккуратной иномарки тот самый Артем. Он вышел, чтобы открыть ей дверь, и на прощание просто поправил воротник ее пальто. Всего лишь жест. Но жест такой бережный и полный такой нежности, что у всех, кто это видел из окон, отпали последние сомнения.

В тот день Марина Викторовна подошла к ней и тихо сказала:

– Катя, а он… хороший. Видно же. Держись его.

И это было единственное и самое важное «судебное решение», которое Екатерина Михайловна приняла к сведению без всяких протоколов и возражений. Просто кивнула:

– Спасибо, Марина Викторовна. Я знаю.

Слухи утихли. Коллеги поняли главное: их невозмутимый секретарь, хранительница порядка и протоколов, наконец-то вынесла себе приговор – «Помиловать. Любить. Быть счастливой». И обжалованию он не подлежал.

Автор: Сушкины истории