Тихо, мягко, будто из воздуха. Она не высказала ни одного упрёка. Не смотрела на Богдана, не пыталась оправдать ребёнка. Просто присела на корточки, аккуратно взяла девочку за руки и сказала:

– Всё хорошо. Главное – ты не поранилась. Ничего страшного.

И пока малышка всхлипывала, Оля обняла её, успокоила, потом быстро собрала осколки, чтобы никто не наступил. Действовала спокойно, уверенно, чётко. Так, как будто именно так и нужно – беречь, а не обвинять.

Марина всплеснула руками:

– Оля, ты просто золото. Я бы тут же наорала, честное слово.

Она сказала это легко, как комплимент, но Богдан вдруг ощутил, будто кто-то выдернул из-под него стул.

Он смотрел на жену: немного растрёпанные волосы, мягкие движения, улыбка ребёнку – такая же, как когда-то ему самому. Сколько раз она так же мягко, спокойно пыталась сгладить его раздражение? Сколько раз обнимала, гасила его вспышки, оправдывала даже тогда, когда он был неправ?

Ему стало стыдно – так остро, что в груди защемило.

Вечером, когда гости уехали, Оля укладывала Марусю спать. Дочка лежала в кроватке и тянула ручки к мягкой игрушке. Оля пела тихую песенку, словно ветер шелестел листьями. Богдан прислушался к словам – очередная милая чепуха:

Ко-ко-ко, ко-ко-ко,

Жил мишутка Рококо,

И было у него два хвоста!

Птички прилетели,

На кустики сели!

Маруся залилась счастливым смехом, а мама притворно строго погрозила ей пальцем:

– Все хорошие девочки давно уже спят! И кисочки спят, и собачки спят, и гепарды спят, и леопарды спят…

Богдан стоял в дверях кухни, не решаясь войти в комнату и прервать этот милый монолог. Он не знал, что сказать, как начать, и впервые за долгие месяцы просто решил поступить честно.

– Оль, – произнёс он.

Она обернулась. Усталая, но всё такая же светлая.

– Прости меня, – сбивчиво заговорил Богдан, – за всё. Не за что-то конкретное… а за всё. Я… я плохо обращался с тобой. И сам не понял, как так вышло. Наверное, я злился не на тебя. На себя. На усталость. На то, что всё вокруг меняется, а я боюсь не справиться.

Она молчала. Смотрела на него так, будто пытается понять, правда ли он это говорит или просто устал.

– Я вижу, какая ты, – продолжил он. – Как ты умеешь заботиться. Как умеешь любить. И… я хочу этому научиться. Хочу быть лучше.

Оля вдруг улыбнулась. Слабой, робкой улыбкой, словно боялась, что слова растворятся и всё вернётся назад.

– Я просто хочу, чтобы нам было хорошо, – тихо сказала она.

Богдан подошёл, обнял её, и она прижалась к нему так, будто делала это впервые за долгое время.

В этот момент Маруся, и не думавшая спать в своей кроватке засмеялась, увидев отца. Протянула к нему ручки – доверчиво, искренне, по-детски.

И Богдан ощутил, как внутри что-то сдвигается, как будто лёд треснул.

Он подошёл, взял малышку на руки. Она, тёплая, мягкая, живая – маленькая часть Оли, часть той самой доброты, которую он так долго отвергал.

И впервые он улыбнулся ей по-настоящему, тепло и ласково.

***

Жизнь их не изменилась мгновенно. Были ещё трудные дни, были срывы, были недопонимания. Но что-то главное в Богдане уже повернулось в другую сторону. Он стал замечать мелочи: как Оля накрывает на стол, как осторожно укладывает дочку спать, как поёт ей смешные, бессмысленные песенки про мишутку с двумя хвостами, рассказывает про спящих гепардах и леопардах. Он стал помогать больше, спрашивать, слушать.

И чем больше он открывался этому свету, тем яснее понимал: мудрость – это не только умение быстро соображать, блистать логикой. Иногда настоящая мудрость – в способности любить, в мягкости, которая выдерживает больше, чем сила.

Он впервые за долгое время почувствовал, что счастлив. По-настоящему. Без эйфории, без ослепления. Счастлив так, как бывают счастливы люди, которые наконец увидели ценность того, что всё это время было перед глазами.

А вечером, когда он гасил свет и укрывал одеялком посапывающую во сне дочь, ему вдруг стало ясно: именно эта хрупкая, тёплая семья – то, от чего он больше никогда не отдалится, не станет выше, снисходительнее, высокомернее.

***

Автор: Ухум Бухеев